"Уильям Гибсон. Зимний рынок" - читать интересную книгу автора

духовным наставником. Но что он подумает, глядя на мои плакаты в рамах, на
мой мексиканский диван, на мою кровать из темперлона? Впрочем, решил я,
он-то, возможно, и придумает что-нибудь необычное. Вот поэтому он известный
художник, а я - нет.
Я подошел к окну и прижался лбом к стеклу, такому же холодному, как
стакан у меня в руке. Пора двигаться, подумалось мне. Первые симптомы
болезненного страха перед городским одиночеством. А это легко излечивается.
Допиваешь. И идешь.
Нарезаться как следует мне в тот вечер так и не удалось. Но здравого
смысла я тоже не проявил. Надо было плюнуть, пойти домой, посмотреть
какой-нибудь древний фильмец и завалиться спать. Однако напряжение,
копившееся во мне все эти три недели, гнало меня дальше, как пружина
механических часов, и я продолжал слоняться по ночному городу, по большей
части наугад, и время от времени добавлял то в одном баре, то в другом. Вот
в такую ночь, казалось мне, легко ускользнуть в другой континуум, в
альтернативный мир, где город выглядит точно так же, но там нет ни одного
человека, которого ты любишь или знаешь, нет никого, с кем бы ты хоть
однажды заговорил. В такую ночь можно зайти в знакомый бар и обнаружить, что
там заменили весь штат... А затем ты вдруг осознаешь, что и зашел-то лишь
для того, чтобы увидеть хоть какое-то знакомое лицо - официантки, бармена,
кого угодно... Веселью это, как известно, не способствует.
Я, однако, не останавливался, побывал уже в шести или семи заведениях,
и в конце концов меня занесло в какой-то клуб в западной части города.
Выглядел он так, будто обстановку там не меняли еще с девяностых годов:
облупленный хром поверх пластика и размытые голограммы, от которых, если
пытаться разобрать картинку, начинает болеть голова. Кажется, Барри мне об
этом заведении рассказывал, но, убей Бог, не знаю зачем. Я огляделся и
ухмыльнулся. Если специально ищешь какую-нибудь унылую дыру, то лучше места
не найти. Да, сказал я себе, усаживаясь на угловой стул у стойки бара, то,
что надо: и грустно, и гнусно. Настолько гнусно, что я, может быть, сумею
остановить свое падение в эту бездонную дерьмовую ночь. Тоже неплохо будет.
Вот сейчас приму еще на дорожку, повосторгаюсь этой пещерой и - на танец
домой. Тут я увидел Лайзу.
Она меня пока не заметила: я как вошел, так и сидел с поднятым от ветра
воротником, Лайза устроилась в дальнем конце бара, а перед ней стояли два
глубоких пустых фужера - их еще подают с такими маленькими гонконгскими
зонтиками или пластиковыми русалками в коктейле. Когда она посмотрела на
парня рядом с ней, я заметил у нее в глазах блеск магика и догадался, что
напитки были безалкогольные: при таких дозах наркотика мешать его с
алкоголем - верная смерть. Зато парень уже поплыл, с его лица не сходила
тупая пьяная улыбка, и он едва не падал со стула, хотя все время что-то
говорил, говорил, пытаясь сфокусировать взгляд на ее лице. Лайза сидела в
своем новом черном блузоне, застегнутом до подбородка, и казалось, что ее
череп просвечивает сквозь бледную кожу, как тысячеватгная лампа. Увидев ее в
этом баре, я вдруг многое понял. Понял, что она действительно умирает - или
от магика, или от своей болезни, или от всего вместе. Что она давно это
знает. Что парень рядом с ней слишком пьян, чтобы заметить экзоскелет, но
дорогой блузой и то, как Лайза сорит деньгами, он тем не менее заметил. И
что происходит именно то, на что это больше всего похоже.
Увиденное как-то не укладывалось в голове. Что-то во мне противилось