"Марсель Эме. Красавчик (Роман)" - читать интересную книгу автора

смерти я приговорен нести бремя немыслимой правды, молча страдать, сознавая
себя парией, существом, в котором непостижимым образом нарушились самые
простые, самые незыблемые законы природы. Природа избрала меня свидетелем и
объектом чудовищной аномалии, и я тотчас включился в игру - надо же как-то
жить дальше. Более того, инстинкт самосохранения требовал, чтобы я как можно
быстрей довел это абсурдное превращение до конца - его неполнота явно была
для меня гибельной. Ни в каком случае нельзя жить сразу в двух ипостасях,
совмещать мое прежнее и теперешнее "я": их разительное несходство легко
может привести меня и сумасшедший дом. Мой ничуть не изменившийся голос,
привычки, почерк, мои знакомства, реакции, любимые словечки - все это теперь
опасные ловушки. Нужно переделывать себя, подстраиваться под свой новый
облик.
Этим размышлениям я предавался, сидя за столиком и углу небольшого кафе
близ церкви Св. Роха. Официант принес заказ и удалился, так что я мог
сколько угодно изучать себя в зеркале. В новом моем лице ни одна черта не
напоминала прежнюю. Для наглядности я достал одну из своих злосчастных
фотографий. Ничего не скажешь, я много выиграл по части молодости и
привлекательности. Из зеркала на меня смотрело лицо человека лет самое
большее тридцати, тонкое, породистое, лицо баловня судьбы, никогда не
знавшего нужды, - такие физиономии обычно производят неотразимое впечатление
на женщин. Светлые серо-голубые глаза глядели с подкупающей кротостью, а
волосы, некогда черные, а теперь каштановые, стали, как мне показалось, гуще
и мягче. От моего настоящего лица не осталось ничего, даже выражения, что
удивило меня больше всего. Ведь выражение лица человека - это, в сущности,
отсвет его душевного состояния, видимая грань внутреннего мира.
Стоя коленями на скамье и держа в руке фотографию, я долго сличал ее со
своим отражением в зеркале, протирая ею время от времени, когда оно
запотевало от моего дыхания. В неожиданно свалившемся на меня несчастье я
все же находил и утешительную сторону: ведь вместо того, чтобы сделаться
красавчиком, я мог бы стать уродом, а то и вообще получить ослиную голову,
как в "Сне в летнюю ночь"'. В конце концов я начал думать о своем прежнем
лице с этакой сострадательной симпатией. Широкая и плоская, как блин,
недовольная физиономия, которую я разглядывал на фотографии, бульдожья
челюсть, приплюснутый нос, морщины, глубоко посаженные черные
глазки-буравчики, недоверчивый взгляд - никогда раньше я не судил о своей
внешности так отстраненно. Я смотрел на фотографию - уже не свою - примерно
как на портрет отсутствующего друга, с которым расстался много лет назад:
мой характер, мой образ жизни вдруг предстали передо мной со всей
очевидностью, и оказалось, что гордиться особенно нечем. Наконец-то мне
довелось в истинном свете увидеть свою извечную щепетильность, зачастую
делавшую меня мелочным и несправедливым, боязнь попасть впросак,
обращавшуюся в некую агрессивную самонадеянность, тщеславное стремление
лишний раз продемонстрировать окружающим свою власть, чрезмерное поклонение
деньгам и успеху, слепую веру в то, что неравенство жизненных условий есть
двигатель прогресса, но также и непоколебимое чувство долга, безукоризненную
честность - самое, на мой взгляд, надежное помещение капитала, верность в
дружбе, отнюдь не показную щедрость, правда, сдерживаемую осторожностью.
Все эти запечатленные на моем прежнем лице недостатки и достоинства я
еще ощущал в себе, но уже измененными, потерявшими слитность, которая делала
их единым целым, неповторимым в своей индивидуальности. Словно они внезапно