"Том 7. Дядя Динамит и другие" - читать интересную книгу автора (Вудхауз Пэлем Грэнвил)

Глава девятая

Одеваясь у себя в комнате (тоже второй этаж), Джон был исключительно бодр. Купание освежило его; в отличие от лорда Эмсворта, вечерний костюм он любил. Словом, физически он был в форме и убеждал себя, что то же самое можно сказать о душе. Если бы ему намекнули, что он весь трясется, он бы резко это отверг.

Размышляет — да. Готовится — предположим. Но трясется? Да, какое-то напряжение неизбежно, но своей спокойной простотой он его победит. Линда разумна и чувствительна. Естественно, эти судебные дела огорчили и ранили ее, но теперь, успокоившись, она все увидит, как надо. Он объяснит ей, что долг тянул его в одну сторону, любовь — в другую, и она поразится его цельности, догадавшись, что именно такой муж, с такими этическими стандартами, ей и нужен. Вероятно, они посмеются над этим происшествием.

А трястись? Ну, что это, честное слово!

Однако, когда дверь распахнулась, он подпрыгнул, явственно ощущая, что сердце стукнулось о нижние зубы. Приземлившись, он увидел гостя. Большой, широкий, усатый человек с выпученными глазами в упор глядел на него, особенно интересуясь только что надетой рубашкой. Любознательность герцога не ограничивалась письмами, рубашки его тоже занимали.

— Где купили? — спросил он.

— Простите?

— Вот это. — Герцог ткнул в рубашку пальцем, и Джон учтиво ответил, что купил ее в Хаймаркете, у Блейка и Олсопа, на что посетитель горько покачал головой и посоветовал ходить на Риджент-стрит, к Гучу и Гордону. У Блейка и Олсопа он бывал, там слишком дорого. Только Гуч и Гордон. — Сошлитесь на меня, — сказал он, однако не представился, полагая, по всей вероятности, что все его знают.

И впрямь, Джон сообразил, что при благоприятном течении дел он будет называть гостя дядей, а потому — испытал к нему всерастворяющую нежность. Конечно, дяди бывают помельче, помягче, без усов, но что тут сетовать! И он горячо поблагодарил за совет.

— Значит, лечите психов, — сказал гость. Джон вовремя вспомнил, как это надо понимать.

— А без бороды!

— Да.

— Вот Конни и сказала, что вы молодой. Да уж, не старый! Сколько вам?

— В сентябре будет двадцать семь.

— У меня такой племянник. Оболтус. Другой помладше, тоже идиот. Женились черт знает на ком. Ну, вы не идиот, если вас держит Глоссоп. Как он?

— Спасибо, хорошо.

— Голова!

— Да, он прекрасный врач.

— Жаль, не достали. Обойдемся вами. Джон заверил, что сделает все возможное.

— Трипвуд все объяснил? Насчет Эмсворта?

— Да. Я знаком с ситуацией.

— Видели его?

— Нет.

— Увидите за обедом. Трипвуд сказал, что он совсем тю-тю?

— Я вывел из его слов, что лорд Эмсворт эксцентричен. Герцог не любил эвфемизмов. Да, профессиональная сдержанность, но все равно противно.

— Еще чего! Совершенно спятил. Возьмем эту свинью. Дураку видно, что она вот-вот лопнет. Медали ей дают! А на что свинье медали? Трипвуд считает, у него когда-то отняли соску. Нет, он такой родился! Конечно, могли и уронить. Сами разберетесь. Что вы с ними делаете?

Вопрос был трудный, и Джон постарался, как мог.

— Так, знаете ли… делаю… в общем, то-се…

— Вопросы задаете?

— Конечно.

— На кушетку он не ляжет. Поймет, что дело нечисто.

— Ничего, можно стоя.

— Все равно?

— Да.

— Ну, разберетесь. Трипвуд заплатит?

— Да, мы договорились.

— А то я платить не буду. И так видно, что он псих. Знаете, вот что, посмотрите-ка на других. Сколько с головы? Это я так, платить не буду, просто интересно.

— Вам кажется, тут есть люди, нуждающиеся в лечении?

— Есть! Все как один. Возьмем мою племянницу… Что такое?

— Судорога.

— То-то вы прыгаете. Сам болел. Вылечили. Так вот, племянница. Приходит недавно, поет, чего-то хихикает. Ну, думаю, втрескалась. Спросил, уже здесь, — нет. И не врет, это видно. Кроме того, не поет. Я уж понадеялся, есть у нас один, с биржи. Ужас, сколько денег! Ходит с ноября, все без толку. Вроде у них только и делали, что влюблялись. Папаша ее извел мою бедную сестру — естественно, пока не женился. В общем, посмотрите, как она. Вроде бы не поет, а кто ее знает! И еще такая Ванесса Полт. Болтала с Трипвудом, сил нет. И что она в нем нашла? А теперь молчит. Сегодня смотрю — сидит на скамейке. Подхожу — нету, сбежала. Ну, Конни — туда-сюда. Вышла за янки, похож на луковицу, зато очень богатый. Траут… да, тут лечить и лечить. Все время женится. Трипвуд…

— Мне кажется, он вполне уравновешен.

— А монокль? В общем, ясно. Пошли вниз. Галстук не завязали! Сейчас, сейчас… — Он быстро превратил эту часть туалета в мятый носок и поспешил к лестнице, рассказывая на ходу о своем враче, который судороги вылечил, а пить перед обедом запрещает. — Давление, видите ли. Псих, не иначе, — заключил он.

В это мгновение и открыл дверь Говард Чесни. Он собрался юркнуть обратно, как кукушка в часах, но ангел-хранитель (это он так считал) шепнул ему на ухо, что лучше подкрасться сзади к Джону и его толкнуть. Лестница скользкая. Может сломать ногу. Увезут в больницу. Чего еще и желать?

И он стал красться, словно леопард за своей добычей.

Когда Линда спустилась вниз, она увидела Галли.

— Вернулись? — спросил он, сверкнув моноклем.

— Вернулась.

— Хорошо съездили?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Галли глубокомысленно кивнул.

— Так я и думал. В женской школе я не учился, но собрания представляю. Вспоминают хоккейные матчи, и ссору Анджелы с Изабел, и тот незабываемый вечер, когда Флосси намазала на хлеб ваксу вместо паштета. Благоразумные девицы этих сборищ избегают. Что ж, ободритесь, все позади, на будущий год не поедете. А у меня для вас приятная новость.

Мраморные черты вроде бы дрогнули, но обладательница их осталась сдержанной и холодной. Глядя на нее, Галли вспомнил Снежную королеву из балета.

— Знаю, — сказала она, — я была у озера.

— А, вы его видели?

— Издалека.

— Вблизи он еще лучше. Крикнули «Эгей!»?

Линда презрела этот вопрос, если не считать ответом подергивание верхней губы.

— Вам не стоит так утруждать себя, мистер Трипвуд.

— Просто Галли. Так? Как именно?

— Я думаю, трудно было втащить его в замок.

— Усилия любви!

— Бесплодные. Я с ним говорить не буду.

— Не будете?

— Нет.

— Даже здороваться?

— Поздоровается — отвечу.

— Он огорчится.

— Очень хорошо.

Никто не назвал бы ее поведение обнадеживающим, но Галди, переубеждавший букмекеров, не боялся обычной барышни, хотя бы и с неважным характером; а потому — продолжал:

— По-моему, моя дорогая, вы делаете большую ошибку. Нельзя губить жизнь из-за мелких огорчений. Вы прекрасно знаете, что он — сказочный принц. В гольф когда-нибудь играли?

— Да. При чем это тут?

— Его гандикап — шесть.

— Знаю.

— А ваш?

— Восемнадцать.

— Вот видите! Кому не нужен муж, перед которым ты склонишь голову, глядя на шар? Да вы и сами заметили, что души у вас — близнецы. Вы и Джон Палк Халлидей…

— Что после Джона?

— Палк. Это от «Палка». Такой инструмент. Прозвище его отца в клубе «Пеликан». Решил увековечить. Жена и пастор были против, но он переспорил. Сильный человек. Джонни в него.

— Меня это не касается.

— Это вы так думаете.

— Верно. Думаю.

Галли вздохнул и принялся протирать монокль, прекрасно понимая заклинателей, которые никак не могли справиться с глухим аспидом. Это навело его на мысль, и он прибег к Писанию.

— Я знаю, где вы ошиблись, — сказал он.

— Ну, где?

— Солнце зашло во гневе вашем? Зашло. А это плохо, всякий вам скажет.

Линда помолчала; видимо, она думала.

— Мне кажется, — сказала она, — это не гнев.

— Очень похоже.

— Да, сперва я разозлилась, но теперь я все ясно вижу. Вы понимаете?

— Нет.

— Объяснить трудно.

— Попробуйте.

— Вас не выкатывали в смоле и перьях?

— Не припомню.

— А меня — выкатали. Тогда, в суде. Он завел все эти «Я полагаю» или там «Убеждены ли вы?», и я поняла, что никогда этого не забуду. Ну какой тут брак?

— Чепуха!

— Нет, не чепуха. Вообще за юристов нельзя выходить замуж.

— Они же вымрут!

— Давно пора.

— Чем они так плохи?

— Всем. Садисты. Услаждаются, мучая свидетелей.

— Выполняют свой долг, только и всего.

— Услаждаются.

— И Джонни?

— Он первый.

— Вот вы и ошиблись. Он страшно мучился, просто весь извелся. Но долг есть долг. Он взял у Клаттербека деньги, должен отработать. Я лично им восхищаюсь. Пример для всех нас. Люций Юний Брут.[18]

— Кто?

— Вы не знаете Люция Юния?

— Не знаю.

— Ну и учат в этих ваших школах! Надо было пойти в Итон. А может, времени не было, все играли в хоккей?

— Ни в какой я хоккей не играла.

— Ну, в пинг-понг. Люций Юний Брут был юрист, судья, и однажды перед ним предстал его сын. Вину доказали, никакой Перри Мейсон[19] не вызволил бы подсудимого. А что же Брут? Пожурил и отпустил? Дал условный срок, отделался штрафом? Как бы не так! Засудил по всей форме. Все восхищались. Именно это я испытываю к Джону.

— Но не я.

— Ничего, подождите. Вы еще будете им гордиться.

— Когда? Я за него не выйду, даже если все остальные перемрут.

— Пример условный, нельзя так ставить вопрос.

— Я вообще не выйду замуж.

— Выйдете, выйдете! За Джона.

— Нет.

— Хотите пари?

Именно в эту минуту Джон и герцог, точнее — герцог и Джон, спускались по лестнице, и так быстро, словно скатывались по перилам. Вот их не было, вот — они здесь.

Вспомним, что за ними, как леопард, крался Говард Чесни. Дойдя до лестницы, Джон учтиво пропустил старшего вперед; а он, Говард, немедленно толкнул его в спину.

Получилось неплохо. Джон полетел, как небезызвестный человек на летающей трапеции. В самом начале полета он прихватил герцога, и они приземлились в холле, но отдельно. Герцог достиг лат, возле которых недавно было собрание, Джон — журнального столика, о который и стукнулся головой. Больше он ничего не помнил.

Не помнил он, в частности, того, что Линда вскочила, закричала и схватилась за горло, словно героиня мелодрамы, а потом кинулась через холл прямо к нему.

Гувернантка леди Констанс осталась бы недовольна, чем и отличалась бы от Галли. Он хотел несчастного случая — и вот, пожалуйста! Собственно, это лучше табакерки. Теперь, вероятно, девица его поцелует.

Галли не ошибся. Приходя в себя и ощущая, что какой-то шутник заменил ему голову тыквой, Джон с удивлением увидел, что над ним склонилась Линда.

— Ты меня целуешь? — осторожно спросил он.

— Да, да, — заверил Галли. — Целует. Видимо, небольшое недоразумение — позади, и нежный бог любви обвил ее своей прелестной сетью, как в старое доброе время, когда она и не слышала о Клаттербеке. Все правильно?

— Все.

— Эта жертва несчастного случая — сказочный принц?

— Да.

— Тогда, моя дорогая, отведите его в ванную и подставьте под холодную струю. Шишка будет, ничего не поделаешь. Ах, какие шишки бывали у нас в «Пеликане»! Скажем, у твоего отца. От бутылок. Политические диспуты… Однако что за шум?

Шум производил герцог, лежа под латами. Что-что, а легкие у него остались целы. Галли направился к нему и оглядел его сочувственным взором. Он его не любил, но, по своей доброте, жалел — во всяком случае, сейчас.

— Расшибся? — спросил он и понял, как глупо об этом спрашивать. Понял и герцог.

— Не пори чушь! Конечно, расшибся. Ногу вывихнул.

— Дай посмотрю. Болит?

— У-ой!

— Да, вывихнул. Вот, опухла. Давай я отведу тебя в комнату. О, Бидж! — обрадовался он. — Его светлость вывихнул лодыжку.

— Да, мистер Галахад?

— Помогите нам, ладно? А потом позвоните доктору. Когда герцога уложили, а Бидж ушел звонить, Галли собрался уйти, но страдалец его окликнул:

— Трипвуд!

— А, что?

— У-ой!

— Больно?

— А то нет! Но не в этом дело. Что с Линдой?

— В каком смысле?

— Сам знаешь. Видел. Почему она целовала этого… ну, врача?

— И верно! Помню, целовала. Он лежит, а она к нему наклонилась…

— Наклонилась? Кинулась, как цирковой тюлень на рыбу. И целует, и целует…

— Да, я заметил.

— Раз пятьдесят.

— Примерно. Не удивляйся, она его любит.

— Что ты порешь! Они не знакомы. Он сегодня приехал. Галли понял, что пришло время разомкнуть уста. Лучше бы

после обеда, но вряд ли возможно. Инвалид не успокоится, если ему не скажешь правду. И он начал свою повесть с той напевной мягкостью, которою завоевывал сердца пеликанов.

— Что ж, Данстабл, открою тебе все. Ты ошибся, они знакомы. Джонни довольно долго ухаживал за твоей племянницей. Сам знаешь, как это делается: цветы, кафе, нежный шепот, пламенные взгляды, а возможно — и флакончик духов. Часто видели, что он гадает на ромашках в Кенсингтонском саду. Так оно и шло, пока однажды в такси он не сделал ей предложения. Она согласилась. Именно поэтому она и пела, а ты подумал, что у нее неладно с головой. Нет, Данстабл, голова у нее в порядке. Всякий запоет, когда любит и любим. Ты представь, о чем она думала: Джонни в парадных штанах, хор, клир, епископ — спорые, шустрые, как однорукий обойщик, а там — и свадебный завтрак, и отъезд, и медовый месяц.

Герцог несколько раз хотел вмешаться, но не мог, в основном — от ярости, и только болботал.

— Надо ли говорить бывалому вояке, что путь любви не бывает пологим? Они поссорились. Джонни мог помириться только здесь, в замке. Но как же сюда попасть? Сказать Конни, что он мой крестник? Ни в коем случае. Конни не жалует моих подопечных. Не вдаваясь в частности, она их всех относит к касте неприкасаемых. Ты возмущен. Я тебя понимаю, но такова моя сестра.

И тут я придумал: пусть будет психиатром. Тогда, если ты разрешишь такой образ, я убью двух зайцев. Утром — Линда, вечером — Кларенс. Благодаря тебе он приехал, к счастью — упал, ударился, твоя племянница, по твоему же меткому выражению, кинулась к нему, как цирковой тюлень, и, возможно, до сих пор целует. Словом, они помирились, и ты можешь делать заметки для своего тоста на свадебном завтраке.

Даже такой блестящий рассказчик должен перевести дыхание; и герцог ловко обратил монолог в беседу.

— В жизни не слышал такой чепухи, — сказал он. Галли горестно удивился.

— Ты огорчаешь меня, Данстабл, — сказал он, укоризненно сверкнув моноклем. — Неужели тебя не трогает весенний расцвет любви? Да, сейчас не весна, но дела это не меняет. Я думал, только вывих удержит тебя от танца семи покрывал. Радовался бы — теряешь племянницу, обретаешь племянника.

— У-ой!

— Перестань говорить «у-ой». Тебе что, не нужен племянник?

— Нет. У меня их три штуки. Двое женились черт знает на ком, и, заметь, без спроса. Линду я до этого не допущу. Помощник психопата, еще чего! Скажи своему мерзкому сынку, что надежды нет. И не спорь, незачем.

Дальнейшую дискуссию прервал местный доктор из деревушки, разместившейся в тени замка. Галли вздохнул с облегчением и направился в холл, где нашел счастливую пару (Линда выглядела точь-в-точь как ангел-хранитель, сделавший доброе дело) и сообщил им новости.

— Ну, Джонни, говорил я с твоим будущим дядей. Правда, он с этим не согласен.

— С чем?

— Что он будет тебе дядей. Я ему все объяснил, и он сказал: «Не разрешу!» В чем дело?

Спросил он Линду, ибо она пронзительно закричала, а потом как-то странно уставилась на него.

— Так и сказал? — проверила она глухим, замогильным голосом.

— Да, но что с того? При чем тут всякие дяди? Какие у него права, хотел бы я знать?

— Большие! О, Джонни, Джонни! Я не успела тебе сказать, но я — под опекой совета.

Она хотела что-то прибавить, но Бидж ударил в гонг, а когда Бидж ударял в гонг, человеческий голос мог и не стараться.

Весь обед Галли думал о ее словах. Что значат они для закона, он не знал, а спросить крестника — не мог. Линда тоже сидела далеко, и он спросил Ванессу, свою соседку, но она в таких делах не разбиралась.

В правление леди Констанс обед был строгой процедурой. Мужчины оставались, как оставались они при ее отце. Лорд Эмсворт ушел вместе с дамами, чтобы снять воротничок и надеть шлепанцы, и только тогда Галли, перебив Уилбура Траута, спросил:

— Какие права у совета, никто не знает?

Уилбур с обычной своей приветливостью начал говорить что-то, почерпнутое из детективов, и Галли его поблагодарил.

— Это не совсем то, — мягко заметил он. — Речь идет о девушке, она под опекой совета. Что они могут запретить?

Джон просидел весь обед молча, но сейчас заговорил:

— Практически все, если это оформлено.

— О, Господи! — воскликнул Галли, а Джон монотонно, словно из могилы, продолжал:

— В этих случаях подопечная подпадает под действие закона об опеке над детьми. Она не может выйти замуж без разрешения. Если же она самовольно решится на этот шаг, суд вправе наложить запрет.

Переведя это на человеческий язык, Галли стал протирать монокль, а заговорил — из другой могилы.

— Запретит ей выйти замуж?

— Вот именно.

— А вдруг не запретит?

— Только в том случае, если совет об этом попросит. Галли яростно протирал монокль, как бы моля о силе.

— Значит, если какой-то кретин против, она ничего не может сделать?

— Да.

— Чудовищно!

— Таков закон.

— Кто его выдумал?

— Не знаю.

— Чушь какая-то!

Уилбур Траут, слушавший с большим интересом, задал резонный вопрос:

— А если она все-таки выйдет?

— Мужа посадят в тюрьму.

— Вы шутите!

— Нет, таков закон. Это серьезное преступление.

— Значит, на подопечных нельзя жениться?

— Если совет возражает, нельзя.

— Жаль, мои жены не были под опекой!.. — сказал Уилбур Траут.

Произнеся эти слова, он допил вино и ушел в бильярдную, а Галли обрел полную свободу.

— Однако положеньице! — сказал он.

— Да.

— Ты не перепутал?

— Нет.

— Тогда дела плохи.

— Хуже некуда.

— Как ты думаешь, почему он оформил все это в совете?

— Не знаю, не спрашивал, — резче, чем хотел бы, ответил Джон. — Я думаю, из-за ее братьев. Женились без спроса, вот он и решил…

— Вполне возможно. С него станется.

— Да.

— А тебя правда посадят, если что?

— Правда.

— Ты не мог бы их убедить?

— Нет.

Галли вздохнул. Все шло так хорошо, и вдруг — пожалуйста! Сам Джерри Джадсон поставил бы сто к одному, и то после долгих размышлений.

— Нехорошо, — сказал он, вздыхая еще раз. — Поражение у самого финиша. Нет, зря я так говорю. Держи хвост трубой, вот мой девиз. Что-то придумать можно.

— Прошу.

— Надо подумать.

— Вот это верно.

— Хорошо уже то, что здесь, в замке, ты можешь очаровать Данстабла. Он тебя полюбит. Он скажет: «Ах, как я в нем ошибался! Это же соль земли, цвет нации. Танцевать на его свадьбе — великая честь». Зайди к нему, вырази сочувствие, спроси о чем-нибудь.

— О чем именно?

— Ну, о лодыжке. Он лежит, страдает. Самое время!

— Да?

— Все переменится, вот увидишь. Пошел бы, а?

— Может, завтра? Или послезавтра?

— Нет, иди.

— Он очень страшный.

— Чепуха! Истинный агнец.

— Да-а?

— При чем тут «да-а-а»? Никто ничего не добился, сидя на заду. Хочешь жениться или нет? Что ж, подлижись к Данстаблу. Пляши перед ним. Прилипни к нему, как пластырь. Задавай загадки, рассказывай сказки, пой песенки. Можешь показать карточный фокус.

— Ну, если вы так считаете… — протянул Джон. Он недавно знал герцога, но совсем не хотел с ним сблизиться.