"По рукоять в опасности" - читать интересную книгу автора (Френсис Дик)

ГЛАВА 11

Мать плакала.

Я обнял ее и крепко прижал к себе. Она вздрагивала, еле слышно всхлипывая.

Рыдала ли она когда-нибудь вот так, когда умер ой отец? Может быть, измученная необходимостью целыми днями сохранять невозмутимое спокойствие на людях, ночами, оставшись одна, она давала волю слезам? Не знаю. Я был тогда еще слишком молод и не знал, чем утешить ее, сам убитый горем.

Но и сейчас, в силу многолетней привычки, мать уже через полчаса взяла себя в руки. Движения ее стали строги, она припудрила лицо и – во всяком случае, если не мне, то окружающим – показалась олицетворением спокойствия и выдержки.

Покойного Айвэна уже увезли из дома.

Совладав с собой, мать рассказала мне, что вчера вечером, когда они легли спать, она услышала крик Айвэна и нашла его лежащим на ступеньках лестницы.

– Ему было так плохо...

– Не надо, – сказал я. – Не говори больше ничего.

Но мать снова заговорила, не сразу, с трудом, иногда надолго умолкая.

Она была в ночной рубашке, Айвэн – в пижаме. Как он оказался на лестнице? Этого мать не знала. Может быть, шел на кухню? Но возле постели у него на подносе стоял стакан с водой. Он так и не сказал, зачем вышел из своей спальни. Ему было трудно дышать, он задыхался, как будто куда-то спешил. Но куда и зачем мог он спешить в одиннадцатом часу ночи?

Айвэн произнес только: «Вив... Вивьен...» Я сжал руку матери.

– Я любила его, – сказала мать.

Я знаю.

Мы с матерью долго сидели молча. Потом она сказала, что ей было очень страшно. Они отпустили Вильфреда на ночь и даже сказали ему, что он может быть свободен и больше не приходить. Ведь Айвэн почти уже совсем поправился. Вильфред оставил коробку с лекарствами на столике возле постели Айвэна, и мать кинулась за ними. Она положила крохотную таблетку нитроглицерина под язык Айвэну и, хотя он старался удержать мать возле себя, побежала звонить по телефону и, к своему удивлению, застала Кейта Роббистона дома. Он сказал, что немедленно вышлет к Айвэну машину «скорой помощи».

Мать положила Айвэну под язык вторую таблетку, потом третью.

Они не помогали ему. Боль не проходила.

Мать села на ступеньку лестницы, поддерживая голову Айвэна.

Когда у парадной двери зазвенел колокольчик, мать сама пошла открывать, потому что в доме больше никого не было. «Скорая помощь» приехала очень быстро. Вверх на лестницу занесли носилки, сделали Айвэну укол и дали кислородную подушку. Потом Айвэна уложили на носилки, застегнули на них ремни и вынесли в машину.

Мать по-прежнему была в ночной рубашке.

Врачи «скорой помощи» были очень любезны с ней. Они сказали, что повезут Айвэна в Лондонскую клинику, потому что он был тамошним пациентом и потому что так решил доктор Роббистон. Карета «Скорой помощи» приехала от частной фирмы. Они дали матери визитную карточку. – Визитную карточку, – безучастно повторила она.

Она спускалась по лестнице вслед за носилками, на которых уносили Айвэна, и держала его за руку.

Приехал доктор Роббистон.

Он ждал, пока мать переоденется, и повез ее в клинику.

Мать снова надолго умолкла, а потом сказала:

– Меня не было с ним, когда он умирал. Я сжал ее руку.

– Кейт сказал, что они сделали все возможное.

– Я не сомневаюсь в этом.

– Он умер, когда его собирались перевезти в операционную.

Я обнял мать и прижал ее к себе.

– Что мне делать!

Крик души всех тех, кто потерял надежду. Он остается без ответа.

Пэтси появилась на следующий день, в понедельник. Ей не понравилось, что я в доме Айвэна. Но, кажется, она поняла, что мое присутствие неизбежно.

Пэтси была быстра, решительна и всем своим видом давала понять, что она теперь главная персона здесь. Пэтси, если верить ей, «безумно» (превосходное, но слишком часто употребляемое слово) горевала по отцу, выражая свою скорбь главным образом тем, что комкала в руке белый платочек, всегда готовый утереть слезы, которые вот-вот хлынут из ее глаз.

– Бедный отец, – громко сокрушалась Пэтси, – его кремируют... – она осторожно поднесла платочек к своему носу, – в четверг... крематорий в Кокфостерсе. В десять утра у них будет свободный промежуток времени, потому что они перенесли чью-то кремацию на более позднее время. Это так

трудно – договариваться о таких делах, вас бы это привело в ужас... Но я согласилась и надеюсь, Вивьен, что десять часов для вас не слишком рано? И, разумеется, я пригласила всех после кремации в наш дом и заказала все необходимое для этого...

Казалось, конца не будет разглагольствованиям Пэтси о ее хлопотах и объявлениях в газете, о церковной службе, о том, что она известила о случившемся Жокейский Клуб и позвала коллег Айвэна на похороны. Создавалось впечатление, что чуть ли не все это Пэтси проделала сегодня утром, пока я занимался приготовлением завтрака. Признаюсь, ни я, ни моя мать не чувствовали облегчения от такой активности Пэтси. Мать, как загипнотизированная, лишь раз за разом повторяла: «Спасибо, Пэтси, благодарю вас».

– Как вы думаете, цветы нужны? – спросила Пэтси у матери. – В газетных объявлениях я указала «без цветов». Только венок от вас на гроб. И от меня, конечно. Вы согласны, чтобы я позаботилась об этом? Я просила поставщиков привезти цветы сюда... А сейчас я спущусь вниз и скажу Лоис, что надо начистить до блеска серебро...

После ухода Пэтси моя мать казалась совсем измученной.

– Она любила его, – тихо сказала мне мать, как будто заступаясь за Пэтси.

Я кивнул:

– Да, теперь она прилагает огромные усилия, чтобы все узнали об этом.

– Не знаю, поймешь ли ты ее. Она всегда была так груба с тобой.

Мне оставалось только пожать плечами.

Следующие несколько дней я и Пэтси как-то мирились друг с другом. Я готовил на кухне для матери. Эдна гордо вскидывала голову. Когда мать как-то растерянно и жалобно спросила меня, надо ли ей быть на похоронах в черной шляпе, я пошел и купил ей черную шляпу и приколол к полям большую розу из белого шелка. В этой шляпе мать выглядела так, что можно было писать с нее портрет, но я воздержался от того, чтобы сказать ей об этом.

В один из этих дней под вечер мы с матерью поехали туда, где находился гроб с телом Айвэна. Айвэн казался спящим. Мать поцеловала его в лоб. На обратном пути она сказала мне, что лоб Айвэна холоден, как лед. Я не стал объяснять ей, что это не холод смерти, что тело Айвэна заморозили в морге.

В четверг утром я нанял машину и шофера, который должен был везти меня и мать туда, где состоится кремация покойного, а потом привезти обратно. Потом я просил прийти в дом Айвэна его близких друзей и коллег, даже если они не смогут присутствовать на кремации. Но в крематорий пришли все или почти все эти люди. То была красноречивая и трогательная дань памяти хорошему человеку.

– Весь завод здесь, – еле слышно сказала мне мать. – Все работники!

Они приехали на специально заказанном для этого автобусе. Чтобы достойно проводить Айвэна в последний путь, эти люди проработали несколько часов сверхурочно.

Были на похоронах и люди из Жокейского Клуба, какие-то важные персоны и владельцы лошадей. Эмили приехала в сопровождении нескольких своих жокеев, лично знавших Айвэна.

Прибыл и дядя Роберт со своей женой, и Джеймс – как всегда, энергичный и бодрый.

Пэтси с мужем и дочерью встречали каждого, кто пришел проводить Айвэна в последний путь. Моя мать казалась недоступной земным горестям и не обронила ни одной слезинки.

Явился и Крис Юнг – в виде секретарши. К обязанности защищать меня со спины от Сэртиса он отнесся с юмором.

Пэтси, надо отдать ей должное, кратко проинструктировала духовную особу, речь которой о жизни Айвэна была достойна покойного. Дядя Роберт тоже произнес панегирик. К моему немалому удивлению, он процитировал отрывок из перевода Песни на смерть Беды: «Перед своей кончиной никто не бывает настолько мудр, чтобы задуматься над тем, какой приговор – милостивый или беспощадный – будет вынесен его душе после смертного часа», – сказал дядя Роберт. Айвэн Вестеринг, продолжил он, прожил свою земную жизнь так честно и праведно, что приговор, вынесенный его душе теперь, после того, как настал его смертный час, может быть только милостивым.

Лучше не скажешь.

Пришли помянуть Айвэна и Тобиас Толлрайт с Маргарет Морден. Я просил их повременить с обсуждением плана действий «Кинг Альфред'с Бревери», пока присутствующие не разойдутся, а тем временем Десмонд Финч, злорадно торжествуя, напомнил, что мои полномочия доверенного лица аннулируются в связи с кончиной Айвэна, и все, что бы я ни сказал и ни сделал, отныне не имеет никакого значения ни для Айвэна, ни для пивоваренного завода.

Милостиво почтил своим весьма заметным присутствием крематорий и дом Оливер Грантчестер. Он держал себя так, словно Айвэн без него ничего не стоил бы. Можно было подумать, что все удачные решения и успехи Айвэна – заслуга Оливера Грантчестера. «Конечно, Айвэн всегда прислушивался к моим советам», – донеслись до меня слова, сказанные адвокатом. Он заметил, что я слышу его, и искоса метнул на меня неодобрительный взгляд. Мне незачем было просить Оливера Грантчестера остаться для участия в обсуждении дел. Он сам – и это нетрудно было понять – очень хотел бы провести такое совещание.

Я просил Лоис и Эдну присоединиться к собравшимся, но они скромно остались внизу. Вильфред выпил бокал шампанского за упокой души Айвэна, сказал несколько сочувственных слов Пэтси и сошел вниз, к Лоис и Эдне. Вильфред думал, что я недооценивал его уход за больным: Эдна сказала мне, будто Вильфред считает меня виновным в том, что его не было здесь, когда Айвэн нуждался в его помощи. Тот факт, что я в это время находился в Шотландии, ничуть не оправдывал меня в глазах Вильфреда.

Приехавшие вместе с Эмили жокеи чувствовали себя очень неловко, они выразили моей матери искреннее соболезнование и поспешили удалиться, а Эмили осталась.

Эмили поглядывала на Криса, и, кажется, у нее не было никаких сомнений относительно его (ее) пола, ее занимало лишь то, действительно ли эта рослая, длинноногая и темноволосая особа в черных колготках, короткой дурацкой юбке и мешковатом черном свитере является моей близкой подружкой, такой близкой, что ни на шаг не отходит от меня, будто приклеилась.

Широкие запястья Криса скрывали белые гофрированные манжеты, а вокруг шеи красовались белые оборки. «Ансамбль» дополняла маленькая черная дамская сумочка. Тобиас пытался завязать с ним (с ней) беседу. Беседа завязалась, и оба они вдруг едва не расхохотались. – Вы что, забыли, где вы? Побойтесь Бога, – зашипел я на них.

Кейт Роббистон забеспокоился, поглядывая на свои часы. Он поцеловал мою мать в щеку и прошептал ей на ухо несколько слов утешения. Она в ответ благодарно улыбнулась. Затем доктор пожал мне руку, кивнул и изобразил нечто, отдаленно напоминающее черновой набросок поклона, адресованного, видимо, Пэтси, суровый взгляд которой, казалось, воздвиг между нею и доктором неодолимую стену. Это могло означать лишь то, что Пэтси считает доктора виновным в смерти Айвэна. Она и в самом деле в последние дни не раз говорила, что Айвэну лучше было оставаться в клинике, где он был бы защищен от стрессов. Но когда он был жив, не она ли сама больше всех нервировала его?

Кейт Роббистон пожал руку Оливеру Грантчестеру. Чопорно выпрямленные спины выразили при этом их взаимную неприязнь. Сочтя, что долг вежливости отдан, доктор снова нежно поцеловал мою мать в обе щеки и поспешно удалился.

Я тем временем поочередно подходил к собравшимся в комнате людям, благодаря их за то, что они пришли почтить память Айвэна. В руке я держал бокал шампанского, но не затем, чтобы пить его, прощаясь с людьми, а скорее для того, чтобы прощание с ними не казалось слишком деловым.

А вообще-то шампанское было превосходное. И ломтики поджаренного хлеба тоже. Пэтси заказала все самое лучшее.

В дальнем углу гостиной отдельно от всех стояла какая-то женщина, которая, показалось мне, чувствует себя здесь неловко, потому что ни с кем не знакома. Я решил подойти к ней и помочь избавиться от смущения.

– Не выпьете ли шампанского? – спросил я ее. – Нет-нет, благодарю вас.

Среди друзей и знакомых Айвэна этой женщине действительно было не по себе. Я успел как следует рассмотреть ее, пока приближался. Твидовая юбка, светло-синяя блузка, коричневый вязаный жакет, туфли на низком каблуке, украшения из жемчуга. Я дал бы ей на вид лет шестьдесят или около того.

– Будьте добры, возьмите мой бокал, – сказал я и протянул его женщине. – Я не пью шампанского, предпочитаю что-нибудь покрепче.

– Ах, нет, что вы! – смутилась она, однако уступила моей просьбе – взяла бокал и пригубила его.

– Я сын леди Вестеринг, – сказал я.

– Да, я знаю. Я видела вас, когда вы приезжали сюда, а потом уезжали. – Заметив мое удивление, она объяснила мне, что живет в этом же доме и ее дверь совсем рядом с нашей. – Я присматриваю за порядком вокруг дома. Леди Вестеринг позвала меня сегодня помянуть сэра Айвэна. Он был всегда так любезен со мной, и ваша матушка тоже. Они такие милые, славные люди...

– Да.

– Какая жалость, что сэр Айвэн умер. Я видела его перед этим, он что-то искал во дворе.

– Во дворе? – удивился я. – Что он мог там искать?

– Он был так расстроен. Ах, какое несчастье!

– Расстроен? – спросил я, делая вид, что мне это интересно. – А когда это было?

– В ту самую ночь, когда он умер.

Она заметила, как я сразу насторожился, и растерялась.

Я поспешил успокоить ее:

– Нет-нет, не волнуйтесь, все в порядке, миссис... Простите, но я не имею чести знать ваше имя...

– Холл, Конни Холл.

– Миссис Холл, прошу вас, продолжайте. Скажите мне, что происходило в ту ночь, когда умер сэр Айвэн, что вы тогда увидели?

– Я пошла прогуляться с моей собачкой, я всегда выхожу с ней на прогулку в это время.

– Да-да, конечно, – кивнул я, поощряя ее.

– Возвращаюсь домой, – продолжала миссис Холл уже более уверенным голосом, – и вижу: сэр Айвэн, в халате поверх пижамы, и такой... такой раздраженный. Да, другого слова и не скажешь, – раздраженный.

– Миссис Холл, – сказал я, с трудом сдерживая свое нетерпение, – а вы не знаете, отчего он был раздражен?

Она уже почти совсем успокоилась и теперь даже была довольна, что у нее нашелся слушатель, да еще такой внимательный.

– Знаете, это было так не похоже на него. В пижаме! Я даже сначала не узнала его и говорю – да стараюсь построже – мол, уходите и оставьте в покое мусорные мешки. Я ему так сказала, потому что он копался в этих мешках. Тут он обернулся, и я узнала его. А он спрашивает: «Миссис Холл, не скажете ли мне, когда убирают мусор?» Представляете, в десять часов вечера! Я, конечно, говорю, по утрам в понедельник, среду и пятницу. У нас здесь с этим хорошо, сами знаете, не то, что где-нибудь на окраинах да на задворках. Там-то уберут мусор раз в неделю – так и то хорошо. А сэр Айвэн как раз разрывал в это время один из таких мешков, прямо ногтями, а потом заглянул туда и начал что-то искать. Он был такой... такой расстроенный, прямо вне себя... Я говорю ему, может, вам помочь, а он... он... Миссис Холл не могла продолжать, взволнованная тем, что вспомнила в эту минуту, и выпила бокал шампанского до дна.

Зная, что Крис стоит у меня за спиной, я, почти не оборачиваясь, забрал у него бокал, доверху наполненный шампанским с искрящимися в нем пузырьками.

– Не понял! – воспротивился он.

– Возьмешь другой, – сказал я ему и, снова повернувшись к миссис Холл, забрал у нее пустой бокал, а ей отдал бокал Криса.

– Для меня это слишком много, – сказала она.

– А что искал сэр Айвэн в этих черных мешках? – спросил я у нее. – Он не сказал вам?

– Это было так странно...

Я ждал, стараясь поощрительно улыбаться миссис Холл, пока она маленькими глотками пила вино.

– Он сказал, что ищет какую-то пустую коробку, – нахмурясь, продолжила она. – Я спросила, что это за коробка, а он ответил, что Лоис, наверное, куда-то девала ее. Сэр Айвэн был ужасно огорчен.

– А что это за коробка, он не говорил?

– Из-под салфеток, кажется. А может, и нет, боюсь соврать. С чего бы сэр Айвэн так волновался из-за пустой коробки из-под салфеток?

Я все понял. Что же там было записано, на дне этой коробки?

– Вы моей матери не говорили об этом? – спросил я миссис Холл.

– Нет. – Миссис Холл отрицательно покачала седеющей головой. – Не хотела ее волновать. Сэр Айвэн так ничего и не нашел и вошел в дом. Дверь осталась открытой, а когда он уходил, то сказал, что еще поищет на кухне. Я пожелала ему спокойной ночи и пошла к себе. Представляете, какой ужас – на другой день узнаю, что сэра Айвэна больше нет в живых!

– Да, это ужасно... Но зачем он искал эту коробку? Он не сказал вам?

– Нет, но он как будто говорил с самим собой, сердился, что Лоис вечно переставляет все с места на место.

– И больше ничего?

– Нет. Ах, бедный сэр Айвэн! Он так волновался, был сам не свой, иначе стал бы он разве ночью, в халате, рыться в этих мусорных мешках?

– Да, конечно, все это очень странно... Спасибо вам, миссис Холл, что рассказали мне обо всем... Как вам понравилась копченая лососина?

Я насобирал для нее тарелку конфет. Пока я занимался этим, она говорила с кем-то из соседей, а чуть погодя я увидел ее возле Пэтси. По жестам миссис Холл и выражению ее лица нетрудно было догадаться, что она рассказывает Пэтси то же, что и мне. Сам не знаю отчего, но я почувствовал смутное беспокойство.

Рядом с Пэтси, слушая миссис Холл, стоял Сэртис. Наши взгляды встретились. У Сэртиса были такие свирепые глаза, что Крис шепнул мне на ухо: «Ого, берегись».

Психопат, подумал я, отводя взгляд от Сэртиса. Потенциальные убийцы необузданны и не подвластны доводам рассудка. Мало того, что Сэртис дурак, он мне казался еще и неуравновешенным и взрывоопасным, как водород.

Дядя Роберт тоже заметил грубую демонстрацию Сэртисом лютой ненависти ко мне. По сравнению с длительным антагонизмом Пэтси эта ненависть напоминала стремительно раздувшийся воздушный шар.

– За что он тебя так ненавидит? – спросил встревоженный дядя Роберт.

– За то, что не меня заперли в деннике конюшни у Эмили.

– Скажу тебе откровенно, ты поступил тогда скверно.

Я пожал плечами:

– А что мне оставалось делать?

– Представь меня своей подруге, – сказал дядя Роберт, взглянув на Криса.

– О! М-м-м... Лорд Кинлох, – сказал я Крису. – Кристина. – Это я сказал уже дяде Роберту.

– Как поживаете? – спросил Кристину дядя Роберт.

Крис молча кивнул головой, не без щегольства выставив напоказ свои гофрированные манжеты. Дядя Роберт насмешливо взглянул на меня. Ответной улыбкой я постарался все объяснить ему. Крис же буквально приклеился к моей спине.

Гостиная постепенно пустела. Остались лишь родные и близкие покойного и люди, непосредственно причастные к его делам. Предстояло неформальное ознакомление с завещанием, поскольку оно в целом не раз обсуждалось и всем присутствующим было хорошо известно: пивоваренный завод наследует Пэтси, а все остальное состояние переходит пожизненно к моей матери, а потом – к Пэтси. Напрасны были опасения Пэтси. Айвэн никогда не отказывался от обещаний, данных дочери. Но Пэтси и сейчас не чувствовала себя хоть сколько-нибудь виноватой передо мной. Наоборот – она всячески старалась выставить напоказ свое торжество.

Оливер Грантчестер, как всегда, громогласный и властный, счел само собой разумеющимся, что руководить этой полуделовой встречей должен именно он. Откашлявшись, он повторял: «Внимание, внимание, дайте мне слово», – пока ему не вняли и не приготовились выслушать.

– Предлагаю всем занять свои места и, не откладывая дела, обсудить сложившуюся ситуацию и будущее, – возвестил он.

Я оглядел стоящие вокруг диваны, стулья и скамеечки для ног, а потом перевел взгляд на мать, по одну сторону от которой сидел я, а по другую – Эмили, на Пэтси, Сэртиса (очень хмурого) и Ксению (ерзающую от беспокойства), на Маргарет Морден и Тоба, на Самого (графиня с Джеймсом и невесткой уехали), на Оливера Грантчестера (преисполненного сознания своей ответственности), на Десмонда Финча (натянуто улыбающегося) и, наконец, на Криса, успевшего стать моей тенью.

Крис сидел, закинув одну длинную ногу на другую, демонстрируя изящные бедра. Картину завершали черные спортивные ботинки на небольшом каблуке («Не бойся, я спокойно могу в них бегать», – сказал мне Крис про обувь).

Оливер Грантчестер окинул Криса недовольным взглядом:

– Вы можете быть свободны.

– Пусть он останется, – начал было я, но спохватился, делая вид, что оговорился, и исправил свое упущение. – Я просил Кристину остаться. Она моя гостья.

Никто на это не возразил. Тоб уткнулся лицом в ладони и затрясся от усилий, направленных на то, чтобы подавить приступы предательского смеха.

– Все мы знаем, – снова заговорил Оливер Грантчестер, – что полномочия доверенного лица, которые были представлены Александру, теряют силу в связи с кончиной Айвэна. Отныне Александр не имеет права вести какие бы то ни было дела, касающиеся состояния, оставшегося после Айвэна. Пэтси запрещает ему это. – Последние слова он произнес с чувством особого удовлетворения.

Пэтси энергично кивнула, подтверждая сказанное. Сэртис ухмыльнулся. Ксения, еще недостаточно взрослая, чтобы вполне понять смысл того, что говорил Оливер, просто излучала в мою сторону ненависть, столь прочно воспринятую от матери, что теперь ее можно было бы назвать наследственной.

– Существует еще приписка к завещанию, – примирительно сказал я.

Оливер прервал меня:

– Нам известно, что Айвэн хотел составить такую приписку, но мы нигде не нашли ее. Остается лишь предположить, что Айвэн уничтожил этот документ, как он и намеревался поступить.

– Айвэн не уничтожил приписку, а передал ее мне на хранение.

– Да, конечно, мы это знаем, – теряя терпение, сказал Оливер, – но он потребовал, чтобы вы вернули эту приписку ему. Мы все присутствовали при этом. Он забрал этот документ у вас.

– В этом доме приписки к завещанию нет, – сказала Пэтси.

– Вы обыскали дом? – с любопытством спросил я.

Пэтси в ответ наградила меня свирепым взглядом.

– В моем офисе приписки нет, – спокойно и даже миролюбиво произнес Грантчестер. – Мы можем, не рискуя ошибиться, высказать предположение, что ее больше не существует.

– Нет, не можем, – сказал я. – Айвэн возвратил мне приписку к завещанию – уже после того, как забрал ее у меня. И сегодня, сейчас, она при мне.

Пэтси и Грантчестер пришли в замешательство. – Айвэн вернул приписку к завещанию Александру, – подтвердила мои слова мать, и никто больше, казалось, не собирался оспаривать сказанное.

– В таком случае дайте этот документ мне, и я его зачитаю, – сказал Грантчестер.

С этим я не стал спешить.

– Полагаю, – со всей возможной учтивостью возразил я Грантчестеру, – что мне лучше передать документ Тобиасу Толлрайту, и пусть он ознакомит присутствующих с его содержанием. Если, конечно, не возражаешь, Тоб, – закончил я, обращаясь уже непосредственно к Тобиасу, который, не без труда одолев свою смешливость, принял самый серьезный вид и объявил, что рад оказать мне такую услугу.

Я протянул руку в направлении Криса, который открыл свою кожаную сумочку и достал конверт с припиской к завещанию Айвэна. В этой сумочке – насколько я знал – были еще надушенный платочек, губная помада и тяжеленный медный кастет. Не только Тобу приходилось удерживаться от смеха.

Взяв у Криса конверт, я вручил его Тобиасу.

– Айвэн дважды проставил свою подпись и дату на уже запечатанном конверте, – сказал я. – Присутствующие могут лично убедиться в том, что я после этого конверт не вскрывал.

Тобиас неторопливо проверил и подтвердил безупречное состояние конверта и, вскрыв его, извлек оттуда один-единственный листок бумаги.

Далее он зачитал:

«Я завещаю моих скаковых лошадей Эмили-Джейн Кинлох, известной как Эмили-Джейн Кокс».

Эмили от удивления открыла рот. Она была тронута до слез.

Тобиас продолжал: «Я завещаю чашу, известную как „Золотой кубок короля Альфреда“, моему другу графу Кинлоху».

У дядя Роберта широко открылись глаза. Он, кажется, не сразу поверил тому, что услышал.

«Я назначаю Александра Кинлоха, моего пасынка, моим душеприказчиком вместе с двумя душеприказчиками, уже названными в моем завещании, а именно: Оливером Грантчестером и Робертом, графом Кинлохом».

Пэтси встала и, полыхая гневом, спросила:

– Что означает назначение Александра душеприказчиком?

– Это означает, – бесстрастным тоном объяснил ей Сам, – что Александр обязан помогать распоряжаться имуществом вашего отца в соответствии с завещанием.

– Не хотите ли вы этим сказать, что он сохраняет право голоса в делах пивоваренного завода?

– Да. Пока завод не выплатит долги, за Александром сохраняется такое право.

– Но это невозможно. – Пэтси обернулась к адвокату. – Оливер! Скажите, что никаких прав у Александра нет.

Не скрывая своего сожаления, Грантчестер сказал:

– Лорд Кинлох прав, коль скоро приписка к завещанию сэра Айвэна составлена и засвидетельствована надлежащим образом.

Тобиас встал со своего места и обошел всех присутствующих, каждому из них показав документ.

– Текст написан рукой самого сэра Айвэна, – сказал он.

– А кто засвидетельствовал документ? – спросила Пэтси, прежде чем Тобиас подошел к ней. – Кто были свидетели?

– Вильфред, фельдшер, который ухаживал за Айвэном, – сказала моя мать, – и Лоис, наша горничная. При этом присутствовала я. Все было сделано надлежащим образом. Айвэн был очень скрупулезным человеком.

Пэтси долго рассматривала бумагу.

– Он не имеет права... – в сердцах начала было она.

– Он имеет полное право, – прервал ее Сам. – Александр вместе с мистером Грантчестером и со мной будет делать все от него зависящее, чтобы как можно лучше распорядиться делами вашего отца. Почему вы никак не хотите признать, что сегодня пивоваренный завод продолжает существовать всецело благодаря усилиям Александра, предпринятым им вместе с мистером Толлрайтом и миссис Морден? – Дядя Роберт слегка поклонился Тобу и Маргарет. – И почему не допускаете мысли, что ваш отец знал, что делал, когда доверился Александру?

– Не надо об этом, – сказал я, пытаясь остановить дядю Роберта.

– Ты никогда не умел постоять за себя, – не то упрекнул, не то пожалел он меня.

– Что поделаешь!

Дядя Роберт укоризненно покачал головой.

Оливер Грантчестер вернулся к своим обязанностям председательствующего, миролюбиво признав предписания приписки к завещанию Айвэна совершившимся фактом, независимо от того, что лично он думает на этот счет.

– Скаковой жеребец Гольден-Мальт... – начал он.

– Будет участвовать в субботних скачках на приз «Золотой кубок короля Альфреда», – твердо сказала Эмили.

Грантчестер удивленно поднял брови:– Но никто, кажется, не знает, где находится Гольден-Мальт.

Сэртис вскочил на ноги и жестом обвинителя выбросил руку в мою сторону:

– Он, он – вот кто знает! – непонятно почему не сказал, а выкрикнул он. – Пусть сам скажет вам всю правду!

– Согласно завещанию, – сказал дядя Роберт, – Гольден-Мальт становится собственностью Эмили. Только после этого он может участвовать в скачках с согласия душеприказчиков.

– Гольден-Мальт принадлежит пивоваренному заводу! – упрямо вопил Сэртис. – Александр украл Гольден-Мальта. Его еще посадят за это, вот увидите!

Даже адвокат начал терять терпение, раздраженный глупостью Сэртиса.

– В конце концов, кто бы ни был владельцем Гольден-Мальта, – миссис ли Кокс или пивоваренный завод, – сказал Грантчестер, – душеприказчики решают вопрос об участии жеребца в скачках. Не участвуя в скачках, жеребец может утратить свою ценность, за что ответственными могут оказаться душеприказчики сэра Айвэна. Если миссис Кокс может ручаться перед нами, что сумеет выставить Гольден-Мальта на скачках в Челтенхеме в соответствии с действующими правилами, то тогда лорд Кинлох, Александр и я как душеприказчики в заранее согласованное время сделаем заявку на участие Гольден-Мальта в этих скачках.

Превосходно, браво, подумал я.

Сэртис фыркнул от возмущения.

Эмили с невозмутимым видом заявила, что выполнит все действующие правила.

Сэртис сел, клокоча, как вулкан, готовый каждую минуту выбросить на поверхность потоки раскаленной лавы.

– Теперь, – важно произнес Оливер Грантчестер, придерживаясь неписаной повестки дня, – перейдем к вопросу о призе, то есть о кубке короля Альфреда. Где он?

Грантчестеру никто не ответил. После несколько затянувшегося молчания неуверенно, даже как-то вяло заговорила моя мать:

– Айвэн никогда не вручает... ох, Боже мой... не вручал на скачках подлинного кубка. Это слишком большая ценность, чтобы рисковать ею. Но у него были копии меньшего размера, чем оригинал. Их изготовили несколько лет назад. Одна или две из них остались у нас.

Десмонд Финч кашлянул и, поблескивая стеклами очков в серебряной оправе, сообщил, что два дубликата кубка остались в запертом застекленном шкафчике в офисе сэра Айвэна.

– В таком случае вопрос решен, – оживился Сам, но Пэтси не без яда возразила ему:

– Ваш драгоценный Александр украл настоящий кубок. Велите ему вернуть его обратно. И что бы ни сказал и ни решил мой отец, кубок принадлежит пивоваренному заводу, следовательно, он принадлежит мне.

– Уверен, – со светской учтивостью сказал Сам, – что мы сумеем цивилизованным образом разрешить все наши противоречия. Согласитесь, было бы очень неразумно выставить внутренние дела пивоваренного завода на всеобщее обозрение. Вот почему ваш отец счел за лучшее сохранить в тайне финансовые проблемы завода. Айвэн не захотел бы, не сомневаюсь в этом, чтобы вы под влиянием оскорбленного самолюбия отвергли состояние, которое он с таким трудом создавал ради вашего благополучия.

В эту минуту я старался не смотреть на Пэтси. Ее ненависть ко мне всегда выходила за рамки здравого смысла. Она так часто оскорбляла меня все эти годы, что лишь память об Айвэне заставляла меня теперь заботиться о судьбе пивоваренного завода. Скорее бы вернуться в горы – вот чего больше всего хотелось мне. Это желание было похоже на физическую боль.

Снова зазвучал монотонный голос Оливера Грантчестера, этого буквоеда от кончика ногтей и до корней волос. Душеприказчикам надлежит делать то-то и то-то, исполнить то-то и то-то – и так далее и тому подобное. Поскольку дядя Роберт не возражал Оливеру и не высказывал никаких предложений, молчал и я.

Наконец Тобиас прервал заседание. Прикончив очередную зубочистку, он извинился перед моей матерью, сказав, что ему еще надо успеть на самолет, потому что уик-энд он проводит в Париже.

– Я вернусь в понедельник. – Это он сказал уже мне. – Если у тебя возникнут какие-нибудь блестящие идеи, то во вторник ты найдешь меня в офисе.

Пэтси, услышав эти слова, пожелала узнать, какие такие блестящие идеи имеет в виду Тобиас.

– Розыск миллионов пивоваренного завода, – сказал Тоб и, предвидя, что Пэтси отнесется к такой возможности пренебрежительно и даже презрительно, добавил: – И молите Бога, миссис Бенчмарк, чтобы Александру пришла в голову блестящая идея на этот счет, потому что эти утерянные миллионы теперь ваши, неужели вы не понимаете? Смотри, – закончил он, легонько хлопнув меня по руке, – будь осторожен, не играй на железнодорожных путях.

Когда Тобиас ушел, Крис полушепотом спросил меня, что ему делать дальше. – Следить за Сэртисом, – тоже полушепотом ответил я. – Мне необходимо знать, где он бывает.

Крис опустил глаза, скользнув ими по своему наряду:

– Я должен переодеться, а то он узнает меня.

– Поднимись на второй этаж, – сказал я, – да поскорее. Найди мою комнату и бери там все, что надо. В комоде возьмешь деньги.

Крис кивнул и тихо удалился. Только одна Эмили, кажется, заметила его исчезновение. Приблизившись ко мне, она вкрадчивым голосом спросила:

– Ты спишь с Кристиной? У вас, похоже, близкие отношения.

Мне впору было рассмеяться, но я ограничился улыбкой.

– Ничего такого у меня с ней нет и никогда не будет.

– Она не сводила с тебя глаз.

– Что с Гольден-Мальтом?

– Он в порядке. Ты раздражен.

– Еще бы. А тебе Сэртис не надоел?

Эмили взглянула на Сэртиса. Тот о чем-то говорил с Грантчестером, энергично тыча пальцем в воздух.

– Он не нашел Гольден-Мальта. И не найдет. Я дважды ездила к Джимми Дженнингсу. Там все спокойно. Я думаю даже, что перемена обстановки пойдет на пользу Гольден-Мальту. Два дня назад он был в отличной форме.

– Теперь Гольден-Мальт – твоя собственность. В глазах у Эмили блеснули слезы.

– Ты знал, что Айвэн завещал его мне?

– Да.

– Я любила Айвэна.

Я обнял Эмили, а она – меня.

– Джимми показал мне твою картину с жокеем, – сказала она. – Он говорит, эта картина помогает ему жить.

Я поцеловал волосы Эмили. Мы сказали друг другу все, что хотели сказать. Она отстранилась от меня, самообладание вернулось к ней, и Эмили подошла к моей матери, чтобы сказать ей несколько слов в утешение.

В гостиной почти никого уже не осталось. Сам (ободряюще улыбаясь) похлопал меня по плечу, сказав, что ближайшие десять дней проведет в своем лондонском доме, подтвердил намерение присутствовать на Челтенхемских скачках и нежно поцеловал мою мать в щеку.

– Вивьен, дорогая, милая, крепитесь, – сказал он. Простилась со мной и матерью и ушла Эмили.

Что– то прочирикав на прощанье, отбыл суетливый Десмонд Финч. Потом ушла Маргарет Морден. С важным видом запер свой кожаный портфель Оливер Грантчестер.

Легко сбежал вниз по лестнице Крис Юнг, промелькнул мимо открытой двери гостиной и быстро выскочил из парадной двери.

– Кто это? – спросила моя мать, наблюдая через окно, как стремительно удаляется, теряясь из виду, человек с коротко стриженными волосами, одетый в просторную куртку, джинсы и обутый в слишком большие кроссовки.

– Какой-нибудь поставщик, наверное, – с полным безразличием предположил я.

Мать тоже потеряла интерес к незнакомцу.

– Ты о чем-то говорил с Конни Холл, нашей соседкой? – спросила она.

– Да.

Мать, показалось мне, очень огорчена этим.

– Пэтси сообщила мне, что Конни Холл видела, как Айвэн что-то искал в мусорных мешках. Я знал, что Пэтси расскажет об этом моей матери.

– Миссис Холл не стала говорить тебе о том, что видела в тот вечер, чтобы не расстраивать тебя, – сказал я.

– Кажется, Пэтси сошла вниз, чтобы расспросить Лоис и узнать от нее какие-нибудь подробности. Вдруг Лоис знает, что искал Айвэн.

Я осмотрелся вокруг. Сэртис, Ксения, Грантчестер были все еще в гостиной. Пэтси я не увидел.

– Давай и мы пойдем на кухню, – предложил я матери.

Пэтси была там. Обиженная и возмущенная Лоис негодовала, задетая замечанием, что она плохо выполняет свои обязанности. Рядом с Лоис стояла Эдна. Ритмично покачивая головой, она оказывала таким образом моральную поддержку Лоис.

Поставщики, сновавшие туда-сюда по всей просторной кухне, уносили свои принадлежности. Я протиснулся между ними, прокладывая дорогу матери, и оказался возле Пэтси в тот момент, когда Лоис запальчиво говорила:

– Да, конечно, я выбросила эту коробку. Там всего и было, что пара каких-то салфеток, которые я уже использовала, а сэру Айвэну я поставила новую коробку. Что же тут плохого?

– Вы не проверили, что было написано на дне коробки, которую вы выбросили? – спросила ее Пэтси.

– Конечно, нет, – с достоинством ответила Лоис. – Кто же станет разглядывать дно пустой коробки из-под салфеток?

– Но вы должны были знать, что мой отец все время что-нибудь записывал на донышке этой коробки.

– А я не знала.

– Вы вечно перекладывали его записную книжку на письменном столе с места на место, так что ее никогда не оказывалось у него под рукой в нужный момент.

Пэтси была права, но можно было заранее предсказать, что она добьется результата, прямо противоположного тому, к которому стремится.

Лоис набрала полные легкие воздуха и выпятила вперед свой внушительный фасад, накалившись до точки кипения:

– Сэр Айвэн никогда не высказывал мне своего недовольства, – заявила она с сознанием своей правоты, – и если вы намекаете на то, что из-за какой-то пустяшной коробки из-под салфеток ему стало плохо и что это моя вина, я... я... я вынуждена буду обратиться к своему адвокату!

Она величественно вскинула вверх голову, хотя куда уж было выше. Все знали, что никакого адвоката у Лоис нет, и ее слова прозвучали холостым выстрелом. Пэтси не придала им никакого значения.

Моя мать, утомленная и осунувшаяся, сказала примирительно:

– Разумеется, это не ваша вина, Лоис, – и собралась уходить, но остановилась, обратившись ко мне. – Я пойду к себе, Александр. Ты бы мог принести мне чаю?

– Да, конечно.

– Пэтси... – Мать не сразу нашла нужные слова. – Благодарю вас, дорогая, за то, что вы так потрудились эти дни. Без вас я бы просто не справилась.

Сказав это, мать медленно и понуро вышла из кухни, и Пэтси не упустила случая по привычке мрачно и злобно взглянуть в мою сторону:

– Ты-то уверен, что обошелся бы и без меня.

– Нет, не скажу. Ты справилась со всем безупречно. – Говоря это, я ничуть не кривил душой, но Пэтси – я это видел – все равно мне не поверила. Уходя, она надменно бросила через плечо:

– Оставь свой сарказм при себе!

Эдна притронулась к моей руке и сочувственно сказала:

– Я приготовлю чай для леди Вестеринг, не беспокойтесь.

Лоис, все еще не остывшая от обиды и негодования, громыхала сковородами и кастрюлями. Ее определила на службу сюда Пэтси, и я подозревал, что Лоис осведомляла Пэтси о моем появлении в этом доме и о том, какими делами я тут занимаюсь. Лоис тоже «купилась» на красоту и обаяние Пэтси и, как и все остальные, в конце концов убедилась, что за этой красотой и обаянием скрывается не очень-то привлекательное нутро.

Поднявшись на этаж выше, я увидел мать, которая прощалась с Оливером Грантчестером, а потом – с Пэтси, Сэртисом и Ксенией.

Какое-то такси медленно проехало вблизи от дома. Крис Юнг не смотрел в нашу сторону, но я отчетливо увидел его профиль. Не знаю, как Крис собирался следить за Сэртисом, но если он брался за дело, то редко терял Сэртиса из поля зрения. После потасовки во дворе у Эмили Сэртис редко покидал свой дом, не имея за собой «хвоста».

Я вошел в гостиную матери, и вскоре туда же поднялась она в сопровождении Эдны, принесшей чай. Как только Эдна удалилась, я налил горячего чаю в чашку и выдавил туда несколько ломтиков лимона, после чего поставил чашку перед матерью. Мать выглядела измученной и несчастной. Сейчас ей было не до расспросов.

Однако она сама заговорила о том, что я хотел услышать от нее. – Тебе, наверное, не терпится узнать, что Айвэн написал на дне этой злополучной коробки из-под салфеток. Ты в самом деле думаешь, что он был в бешенстве, когда не нашел ее? Александр, это невыносимо! Если бы Айвэн сказал мне, я бы сама пошла искать эту коробку. Но мы уже пожелали друг другу спокойной ночи... и он ни о чем не попросил. Уверена, он даже не упомянул о коробке. Я бы запомнила... Ему стало гораздо лучше, ты знаешь, он успокоился, говорил, что во всем полагается на тебя... Мы были в тот вечер счастливы...

– Да, я знаю.

– Конни Холл до нынешнего дня ни слова не говорила о том, что видела Айвэна на улице.

– Она не хотела волновать тебя.

Мать медленно, как будто через силу произнесла:

– А ведь это я... сделала ту запись, которую... искал Айвэн.

– Ма, дорогая моя...

– Но я не помню, что именно. Записала, не задумываясь... Ах, если бы знать!

Чашка задребезжала о блюдце в руках матери. Я забрал у нее блюдце с чашкой и опустился перед матерью на колени.

– Как тяжело мне без него, – сказала мать.

Я ощутил всю остроту ее горя. Я знал, что это горе будет физически мучительно для нее, а потом утихнет, оставив в душе глубокий след, боль и скорбь, которые станут для матери привычными.

– Кто-то позвонил по телефону, какая-то женщина, – снова заговорила мать. – Она спросила Айвэна, а он был в это время, кажется, в ванной, и я сказала этой женщине, что Айвэн сам позвонит ей. Ты знаешь, записной книжки вечно не оказывалось под рукой, как раз когда она бывала нужна, и мне пришлось записать номер телефона этой женщины на дне коробки, как это делал обычно сам Айвэн. И я сказала ему... но... – Мать пыталась вспомнить этот номер – и не могла. – Я не знала, что это так важно.

– А может быть, и нет, – сказал я.

– Но если Айвэн вышел на улицу ночью и искал коробку...

– А когда звонила эта женщина? Ты не помнишь? Который час был тогда?

Мать напрягла память.

– Утром. Она звонила утром, когда Айвэн одевался. Потом он сам позвонил ей, но не дозвонился, я думаю. Ему никто, кажется, не ответил.

– А Лоис делала уборку в тот день?

– Да. Она всегда приходит в субботу по утрам – именно затем, чтобы навести порядок. – Немного подумав, мать добавила: – Все, что я записала на коробке, был номер телефона этой женщины.

– А кто она такая, ты не знаешь?

– Она не назвала себя, – нахмурилась мать. Некоторое время прошло в молчании, и вдруг мать воскликнула. – Она сказала, что у нее к Айвэну какое-то дело, связанное с Лестерширом!

– Лестерширом?

– Да, кажется, так.

Лестершир напомнил мне о Нормане Кворне, а все, что касалось Нормана Кворна, могло очень заинтересовать Айвэна.

Подумав, я сказал:

– Как ты думаешь, могла это быть сестра Нормана Кворна? Мы встречали ее в Лестершире, когда ездили на опознание.

– Бедная женщина, как она тогда рыдала.

Мне стало не по себе, когда я увидел, как тяжело матери вспоминать об этом. – Интересно, а что, если звонила именно она? – спросил я.

– Возможно, – сказала мать.

– Ты могла бы вспомнить ее имя?

– Нет, вряд ли.

Я тоже не мог вспомнить, слышал ли имя сестры Нормана Кворна, хотя, наверное, мне его и называли. Возможно, размышлял я, Айвэн спохватился, что не позвонил сестре Кворна, когда уже собирался лечь спать. Тогда же он и обнаружил, что коробки с номером ее телефона на его столе нет и стал искать ее. При этом какая-то мысль очень разволновала его. А тут еще и коробка, как назло, не нашлась...

Как разыскать сестру Нормана Кворна, если я не знаю ее имени?

Я позвонил на пивоваренный завод.

Полная неудача. Там, кажется, вообще никто не знал даже, что у Нормана Кворна есть сестра.

Что еще мог я предпринять?

В справочнике (потому что предыдущая коробка была выброшена уже давно) я нашел номер телефона главного полицейского инспектора Рейнольдса и позвонил ему. Его не оказалось на месте. Номер его домашнего телефона мне не дали. Посоветовали позвонить инспектору утром – на службу.

Не дожидаясь утра, я узнал номер телефона морга, который мы посетили в Лестершире, и позвонил туда. Все, что мне могли сообщить оттуда, так это номер телефона похоронного бюро, которому они передали тело Нормана Кворна. Я дозвонился и до этого бюро, спросил, кто организовал похороны Кворна и оплатил счет. Сэр Айвэн Вестеринг, сказали мне, выдал чек на покрытие всех расходов.

Как это похоже на него, подумал я.