"Memow, или Регистр смерти" - читать интересную книгу автора (Д`Агата Джузеппе)

8

Аликино решил оставаться в офисе день и ночь, питаясь бутербродами, а когда совершенно необходимо будет отдохнуть, тут же и спать, положив голову на стол. Он принес из дому зубную щетку, пасту и электробритву: самое необходимое, так как, учитывая скорость работы Memow, полагал, что эксперимент продлится недолго. Если только не возникнет какая-нибудь непредвиденная трудность, которую он не мог учесть сейчас и заложить в программу.

В принципе была только одна основная причина, способная остановить творчество Memow, — отсутствие или недостаток информации, сырья, в котором он нуждался, чтобы бесперебойно функционировал его искусственный интеллект. При отсутствии такого сырья компьютер остановился бы, точно мотор без топлива. Это обстоятельство было ключевым моментом всей операции, и поэтому Аликино неустанно и непрестанно снабжал свою исключительную машину массой информации — топливом, которое Memow жадно поглощал.

Побуждаемый импульсами, поступавшими к нему через клавиатуру, Memow охотно продолжал сочинять:

Если бы я не чувствовал себя всякий раз совершенно разбитым, измученным и невыспавшимся, если бы не было такой горечи на душе, не урчало бы в желудке, не приходилось бы руками поддерживать голову, чтобы она хоть как-то держалась на плечах, и если бы все это не было тысячекратно умножено после того, как я был выпотрошен до последней лиры, я охотно согласился бы, что ранним утром Рим выглядит довольно приемлемо.

Я обнаружил, что есть люди, направлявшиеся на работу, — меньшинство, на котором держится в городе то немногое, что еще функционирует, люди, которые исчезнут, когда позднее огромная масса паразитов заполонит улицы лавиной своих вонючих машин.

Неподалеку от дома нахожу парковку для своего потрепанного «мерседеса». Я живу в Трастевере, в районе, который казался мне очаровательным, когда я только перебрался в Рим. Теперь же я не выношу развалины и грязь, определяющее местный колорит.

Открыт какой-то бар, и у меня хватает мелочи, чтобы позволить себе кофе.

Всякий раз, когда предстоит возвращаться домой, я долго чертыхаюсь из-за того, что нет лифта. Четыре этажа. Они, конечно, помогают сохранить фигуру.

Диана уже встала. Женщины в критическом возрасте рано поднимаются по утрам. Домашние хозяйки тоже. С каких пор Диана оказалась домашней хозяйкой в критическом возрасте? С тех пор, когда вышла замуж. С тех пор, как я женился на ней двадцать лет назад. Впрочем, нет, первые годы она была только домашней хозяйкой.

Я застал ее в кабинете — в кабинете, служившем нам и гостиной, потому что в комнате, которая должна была быть гостиной, всегда недоставало мебели.

— Чао.

— Принесу кофе. Только что сварила.

Я спрашиваю себя, видел ли я когда-нибудь, как она улыбается? Уже многие годы не видел. Многие, многие. А сколько ей лет? Она родилась в 1945-м. Значит, ей сорок. Надо внимательнее посмотреть на нее, поспокойнее, чтобы понять, красива ли она еще. Когда я познакомился с нею, в 1965-м, она определенно была красива. Любовь с первого взгляда. Тогда я не успел, так сказать, даже опустить на землю чемодан, с которым приехал из Болонъи. В тот год я сделал очень многое, и со мной случилось немало разных событий. Все произошло как-то поспешно: но это я сам так торопился, ведь мне было уже сорок. И за каких-то несколько месяцев я приучился курить, встретил Диану, женился на ней и сделался отцом. Но самое главное — пристрастился к игре в покер и овладел ею так, словно видел в этом свою профессию. И должен сказать, что поначалу, как это бывает обычно с начинающими, которые, как правило, выигрывают, я рисковал по-крупному, но все же сумел уберечь часть денег, которые получил при увольнении в Ссудном банке в Болонъе, где проработал двадцать лет.

Диана очень хорошо умеет готовить кофе. И прежде бывало так славно здесь, дома, в этом кабинете, где я проводил добрую часть дня, когда не был занят игрой. В те годы я еще много читал. Наверное, мне нравилось это занятие, возможно, я был образованным человеком. И так хорошо бывало, когда неслышно входила Диана и ставила вон туда, на столик из ивовых прутьев, небольшой поднос с двумя чашками горячего кофе. Это был своего рода ритуал, очень приятный, — выпить кофе и выкурить сигарету. Я рассуждал, строил планы, высказывал всякие намерения найти работу, и все это выглядело мечтаниями и пожеланиями. И Диана умела слушать. Никогда не встречал я человека, который умел бы слушать, как она. Когда она уходила, я опять принимался за книгу и чувствовал себя счастливым в этом доме вместе с ней, потому что знал — она рядом, на кухне, и ощущал ее успокоительное и охраняющее присутствие.

С той поры я привык, что сахар в мою чашку кофе всегда кладет Диана.

— Почему не ложишься спать?

— Не усну. Я слишком взвинчен.

— Прими снотворное.

— Потом весь день буду как одурелый. А голова мне еще служит. Мало, по правде говоря, но все же служит.

Мы слушаем, как громко гудит испорченный кран. Всегда точно в одно и то же время.

— Давид не появлялся?

— Нет.

Не влип ли он в какую-нибудь историю? Не прикончили ли его?

Чувствую, как у меня ломит все кости. Если сесть, легче не станет. Мне хочется отвести душу, накричать на жену.

— Не спрашиваешь, где я был и что делал?

Она притворяется, будто не слышит.

— Хочешь поесть что-нибудь?

— Короче, и знать ничего не желаешь, с кем встречался, кого обчистил, сколько денег промотал?

— Откровенно говоря, меня это не волнует.

— Тебе совершенно наплевать на меня.

Диана не теряет спокойствия:

— Будь это так, мы были бы квиты, не правда ли?

— Не вернись я домой, ты бы и бровью не повела. И разумеется, не бросилась бы искать меня.

— А с какой стати я должна это делать?

Я отвечаю ей в тон:

— А я с какой стати должен? Меня ведь могли вышвырнуть вон, но для тебя…

— Послушай, Кино…

— Знаю-знаю, ты хочешь сказать мне, что я наивный мечтатель, что пора покончить с моими детскими фантазиями. И почему до сих еще не выгнали такого олуха, как я, ну признайся, разве не так?

Я охотно схватил бы ее сейчас за плечи, встряхнул бы как следует, расшевелил бы, чтобы она хоть как-то, пусть даже бурно, отреагировала на мои слова. Однако порыв этот у меня тут же пропал. Тем не менее я почувствовал себя спокойнее.

— Послушай, сегодня ночью я ввязался в игру. И все спустил. Заметно, нет? Триста тысяч лир. Но я не тронул деньги, что у нас в банке. Поверь мне. Если они нужны тебе, они целы.

Она машинально кивает.

— А почему ты никогда не попросишь у меня денег?

— Стараюсь обходиться теми, что есть у меня.

— Но ведь совсем необязательно тебе одной тянуть лямку и ломать голову, как сэкономить. — Я опять раздражаюсь. — Твоя мудрость унижает меня. Понимаешь ты это?

— Тебя все унижает, все раздражает, все против тебя.

— Я хочу, чтобы ты просила у меня денег, — денег, чтобы швырять их на ветер, вот!

— Если у тебя есть лишние, почему бы не дать их мне? — предлагает Джакомо, входя в комнату.

Он полуголый, встрепанный, с полотенцем через плечо.

Мой сын.

— Чао, мама!

Он избегает здороваться со мной. Я плачу ему тем же.

С некоторых пор я иногда вспоминаю загадочную таблицу соответствий Расула, касающуюся рода Маскаро. Забавляюсь про себя, восстанавливая ее в памяти, но остерегаюсь говорить о ней с Джакомо. Он смеялся бы надо мной целую вечность. И все же в этом, в 1985 году, мы с Джакомо как раз в том самом возрасте — ему двадцать, мне шестьдесят лет, — когда ему нужно избавиться от меня, украв все годы, какие мне осталось прожить. Представляю, какие же это мерзкие годы. Да пусть забирает все, я был бы только рад. Однако он не может этого сделать, потому что, если верно утверждение Фламеля в его книге «О вещах возможных и невозможных», он ведь сын не только отца. Джакомо родила Диана. Тут нет никаких сомнений. Поэтому роковые соответствия рода Маскаро не могут продолжиться.

Старые глупости. Живучие предрассудки, которые, лишь бы выжить, влезут даже в компьютер. Я питался ими. Я был убежден, что останусь бухгалтером до самой смерти, и бог знает сколько времени, хоть и не испытывал ощущения вины, верил, будто убил своего отца.

Интересно, куда делись книги, что были заперты в его вечно мрачном кабинете? А моя мать, которой сейчас должно быть восемьдесят, жива ли она еще? Я наплевал на нее, а она сама разве искала меня когда-нибудь? Я не убежал от нее, я только хотел повзрослеть. В сорок лет. В сорок лет я впервые был близок с женщиной. С Дианой. В темноте, как посоветовал Пульези, специалист в этом деле, желая помочь мне избавиться от моих страхов.

Диана и сын уходят в кухню. Я следую за ними.

Джакомо садится за стол, кладет обнаженные руки на холодный мрамор, и мать подает ему кофе с молоком.

— Отправляешься на какое-то празднество? — спрашивает Джакомо, глядя на мой темный костюм.

Слишком часто у меня возникает ощущение, будто мой сын в большей мере мужчина, нежели я.

— Я узнал от твоей матери, что ей совсем не нужны деньги. Лишние деньги, хочу сказать.

— А зачем они ей?

Если б я ответил, что Диана женщина, а женщине всегда требуются не только новые платья, но и многие другие вещи: кольца, серьги, ожерелья — словом, легкомысленные вещи, Джакомо не понял бы меня. Он ответил бы, уверен, что такие же вещи, только в мужском варианте, нужны и мужчине. Так что разницы между мужчиной и женщиной нет.

— Не знаю, — говорю я. — По-моему, у нее есть какие-то тайные доходы.

— Конечно. Подрабатывает на панели.

Доставить ли ему удовольствие, показав, что я совсем потерял рассудок?

— И ты провожаешь ее по вечерам?

— Она не нуждается в защитниках.

— Прекратите, — просит Диана, но не сердито, а спокойно, как останавливают докучливых детей.

Надкусываю кусок поджаренного хлеба. Жую с адским хрустом.

— Тебе надо сдавать какие-нибудь экзамены в ноябре?

Джакомо отвечает не поддающимся расшифровке хрюканьем, допивая кофе с молоком.

— Значит, если я не сбился со счета, наступающий год — последний. У тебя все в порядке с экзаменами?

Еще одно хрюканье. Прежде он ответил бы: «Да, отец».

Я всегда настаивал, чтобы он называл меня отцом, а не папой. Теперь он никак не обращается ко мне. Старательно избегает это делать.

Учеба дается ему легко. Он занимается на филологическом факультете и получит диплом в двадцать один год. Я же, напротив, сдав два или три экзамена по юриспруденции, бросил университет. Я ведь работал. Я прекрасно знал когда-то немецкий язык, но забыл его, даже очень постарался забыть.

Не знаю, какие намерения, какие планы у Джакомо. Довольствуюсь тем, что он не бросил учебу.

С улицы доносится громкий условный свист — явный сигнал. Джакомо вскакивает со стула и несется в свою комнату. Через минуту появляется одетый — джинсы и майка — и убегает.

Я вижу в окно, как он удаляется в обнимку с девушкой — у нее длинные, до пояса, каштановые волосы.

В кабинете звонит телефон.

— Еще один, кто проснулся так рано. Алло?

— Привет, Кино, это я, Пульези.

— Привет, комиссар. Прости, что разбудил тебя ночью.

— Пустяки. Если учесть, что в этом году мы отмечаем сорокалетие нашей дружбы. Тебя сразу отпустили?

— Как ты сам можешь убедиться. Но ты все же мог бы и предупредить меня, что вы явитесь с визитом.

— Молодец. А ты в свою очередь предупредил бы друзей по клубу.

— Этих друзей? Ты шутишь.

— Я говорю серьезно. По-моему, там собирается каморра, но я и в самом деле ничего не знал про облаву.

— Полный суверенитет каждого отдела, даже внутри единого учреждения.

— И очень хорошо. Чем меньше знаешь, тем меньше неприятностей. Насколько мне известно, донес кто-то из ваших членов.

— Всюду проникли. Поистине у нас полицейское государство.

— У нас есть и друзья — люди, с которыми стоит сотрудничать. Сколько ты там оставил?

— Много. А твои коллеги помешали мне отыграться.

— Олух ты. Осел. Только глупцы могут так швырять деньгами.

— Ради Бога, только твоего нравоучения мне сейчас и не хватало. Лучше скажи, откуда ты знаешь, что я проиграл.

— Профессиональная интуиция. Послушай, как ты считаешь, нет ли в твоем клубе пыли?

Интересно. Пульези разговаривает по телефону так, словно не существует прослушки (или нарочно говорит открытым текстом, чтобы получить точный и потому безошибочный перехват?), ведь теперь даже дети знают, что пылью называют наркотики.

— Не спеши. Ты ведь еще не нанял меня осведомителем.

— Не знаю, устроит ли тебя такал работа. Платим мало. Иногда это всего лишь обмен, так сказать, услугами. Таких, как ты, мы не можем себе позволить пригласить. Ну так что?

— Продавцов, я думаю, нет. Не та среда. Самое большее — кто-нибудь балуется по воскресеньям.

— У нас есть сигнал, но, возможно, он липовый.

— О ком идёт речь?

— Секрет.

— Послушай, Пульези, а когда дашь другие сведения?

— Не стану же я придумывать их. Жду, пока смогу сравнить с твоими. А все-таки, куда думаешь прийти в результате своего расследования?

— На кладбище.

— Такими вещами не шутят! А теперь иди дальше ругаться со своей женой. — Я промолчал, тогда он продолжил: — Ты весь разбит и по уши в дерьме от того, что проиграл. Что тебе еще остается, как не ругаться с женой?

— Ладно, прекрати изображать полицейского.

— Я полицейский, потому что прошел на эту должность по открытому конкурсу.

— Художник из тебя получился бы куда лучше.

Он от души расхохотался и сказал:

— Чао, Кино. Всего хорошего.

Не понимаю людей, которые, прощаясь, говорят «всего хорошего». Что они хотят этим сказать?

Ищу Диану. Она в спальне. Делает вид, будто приводит в порядок широкую супружескую постель, на которой спала, если спала, одна. Весьма привлекательная постель. Даже если только спать на ней, я это имею в виду. Сонливость волнами накатывает па меня.

— Тебе следовало бы сходить к адвокату, — говорю я. — Когда наконец решишься?

— Ты очень спешишь?

— Ну, я-то и вообще могу обойтись без этого. Но легальный разъезд поможет быстрее переждать годы до получения развода.

— Ты говорил мне это уже тысячу раз.

— А что, разве кто-нибудь слушает меня в этом доме?

— Не беспокойся. Найдешь подходящую партию, не упускай.

— Договорились, что Джакомо останется с тобой.

— Это решит он сам.

— Вот именно. Я и так знаю, что он не останется со мной. У нас с ним больше нет ничего общего.

Возвращаюсь в кабинет и, не раздеваясь, ложусь на диван.

Куда же подевался Давид? Надо бы предупредить полицию, хотя бы Пульези. В то же время не хотелось бы допустить оплошность. Давид может и прогнать меня.

Memow, похоже, дал себе передышку, но Аликино тотчас набрал вопрос, какой ему уже давно хотелось и не терпелось задать:

Этот Давид… Я не знаю его, и это не моя выдумка. Я не давал тебе никаких сведений о нем. Кто это?

Место на экране, где должен появиться ответ, остается пустым. Аликино попытался повторить вопрос:

Мне нужны исходные биографические данные Давида и все остальное.

Ответ, появившийся наконец, был поразительным. Аликино даже подскочил на стуле, настолько он был неожиданным: уже давно ему не доводилось видеть на экране эту красную мигающую надпись:

Информация недоступна.

Что-то — да нет, очень многое — не сходилось в ответе компьютера. Аликино быстро проанализировал две вероятные гипотезы:

1. Memow лгал.

2. Memow был способен придумать персонаж, даже не располагая необходимой информацией. Все равно что мотор завелся бы без бензина. Аналогия была абсолютной.

Аликино покачал головой. Обе гипотезы были неприемлемы, потому что обе были абсурдны.