"Грач - птица весенняя" - читать интересную книгу автора (Мстиславский Сергей Дмитриевич)Глава IX БЫВШИЕ ТОВАРИЩИГустылев ждал. Он был уверен, что после собрания, на котором Прошин объявит о снижении платы, Ирина придет опять попрекать за «бездеятельность», как она выражается. И ему никак не удастся ее убедить, что это не только не бездеятельность, но именно самая правильная социал-демократическая политика. Он не случайно ушел раньше, чем начались переговоры с хозяином. Ясно, кажется, как день, — а поди объясни ей… Предстоящий разговор был неприятен Густылеву. Стычки с Ириной происходили теперь постоянно. Девушка совершенно, что называется, «отбилась» от организаторских его рук. Даже странно вспомнить, какая она была послушная и доверчивая раньше, когда вступила только что в организацию, как радостно, без спора принимала каждое слово. А теперь… на каждое слово у нее два. От ожидания неизбежных пререканий неуютной казалась даже привычная, обжитая комнатка, по которой раздраженно шагал Густылев. Комнатку свою он любил и гордился ею. Порядок в ней был действительно образцовый, и все было опрятно и добротно — от сборчатых, вишневого цвета штор до коврика у постели и книжной резной ореховой полки, на которой аккуратно, по росту, выстроены были раззолоченные корешки книг. О них любил говорить Густылев: «Немного, зато отборные». Стукнула входная дверь. По коридору затопали шаги. Подумалось: для Ирины слишком тяжела поступь, Ирина вся — быстрая, легкая. Или она в ботиках? Неужели все-таки так быстро кончили? В дверь постучали. — Войдите! Через порог шагнул, с чемоданом в руке, молодой человек в драповом пальто и мягкой шляпе. — Здорово, старина! Не забыл вятскую ссылку? Ясные, ласковые, радостные глаза, лоб открытый и высокий, небольшая бородка, отметинка — шрам на носу… Ну конечно же он! — Бауман! Имя вырвалось так непозволительно громко, что вошедший невольно обернулся к двери, метнув на Густылева укоризненным взглядом. Тот поспешил оправдаться: — Ничего: в квартире, собственно, нет посторонних. Здесь, кроме меня, еще фельдшер, но он очень милый человек и, в сущности, сочувствующий. Дома его сейчас, к тому же, нет… Ну, рассказывай: к нам какими судьбами? И где ты по сю пору пропадал? Кончил, стало быть, свой срок ссылки? Я, как видишь, после вятского года вполне и совсем восстановился. — Вижу, — усмехнулся Бауман и скользнул взглядом по занавесочкам, коврику у кровати, ореховой резной полке, письменному столу, на котором аккуратной пачечкой лежали прикрытые сверху счетами синие «дела». — А канарейки почему нет? — Ты все такой же: вечные шутки! — не то улыбнулся, не то покривился Густылев. — Снимай шубу, располагайся. Откуда ты? — Откуда? — Бауман повесил пальто, шляпу. — Из провинциального города Женевы. — Из эмиграции? — Щеки Густылева дрогнули, но он справился тотчас же. — Ты что же, может быть… нелегально? — Ну ясное дело, — весело кивнул Бауман. — Почему спрашиваешь? Я же при тебе из ссылки сбежал… Помыться можно? Не дожидаясь ответа, он отошел к умывальнику. Густылев пожевал губами: — Как ты меня разыскал? — Никак. В Москве спросил у товарищей о связи с текстильщиками. Ну и сказали. — Фамилию и адрес? — Густылев поднял плечи негодующе. — Черт знает что! Это у них называется конспирацией! Явка же у нас — в школе. — У Ирины Гзовской, знаю. — Бауман повернул к Густылеву намыленное лицо. Но ты на комитетских даром остервенился: я же от Марка Петровича Васильева. Три слова, подчеркнуто разделенные, с нарастающим к последнему слову ударением. Густылев высоко, удивленно поднял резкие свои брови: — Ого! Не от Марка и не от Марка Петровича, а от Марка Петровича Васильева… Третья степень доверия! От центра, стало быть? — От «Искры», — кивнул головой над умывальником Бауман. Густылев растерянно потрогал бородку: — Вот что… Да, да… Я уже слышал, когда последний раз был в Москве, что из-за границы было предупреждение о предстоящем прибытии ленинских агентов. — Ленинских? Партийных, ты хочешь сказать? — Бауман выпрямился и стал вытираться. — Прибыли, правильно. Пора кончать с кружковщиной. Ведь на подъем идем! Стачки множатся, ими руководить надо. Центр единый нужен, генеральный штаб! — Он засмеялся. — Революцией пахнет!.. А у вас, в Москве, как я поглядел, слякоть! Рабочедельцы засели, мокротные люди… На тормозах в царство небесное въехать собираются. Чтоб — без никакой политики. Не глядя на смущенного Густылева, он повесил полотенце, подошел к книжной полке. — Хорошая пословица: «Скажи мне, кто твои друзья, а я — кто ты таков». — Он повел весело пальцем по корешкам книг. — Молоховец. «Подарок молодым хозяйкам». Поваренная книжка? Ты что… женат или собираешься? — Нег, — ответил запинаясь Густылев. — Мы с фельдшером иногда сами… для разнообразия питания. — Струве?! — воскликнул Бауман, вытягивая из ряда тощую книжку. — Бернштейн, Прокопович, Туган-Барановский… Ого-го! Вся противомарксистская богадельня? Он обернулся наконец к хозяину и по нахохленному виду его тотчас все понял. — Те-те-те! Как в «Ревизоре» говорится: «Ах, какой пассаж!» Ты что же это, экономизмом зашибся? — Не считаю ушибом, — сказал Густылев. Он смотрел в сторону, но говорил твердо. — Убежден, что для русского марксиста правильный путь может быть только один — участие, то есть, точнее и правильнее сказать, помощь пролетариату в экономической (он особо резко подчеркнул это последнее слово) борьбе совместно с либерально-оппозиционными деятелями всей страны. Да, да, да, мы слов не боимся: «либерально-оппозиционными»! Это есть путь подлинного, демократического марксизма. А то, что Ленин называет марксизмом и хочет навязать своей «Искрой», — направление, способное лишь загнать нас еще глубже в ненужное, насмерть губящее нас подполье. «Политическая организация рабочего класса», «самостоятельная рабочая партия»… С ума сойти! Только в Женеве, в безнадежном отрыве от русской действительности, могут прийти в голову такие мысли… Бауман, посмеиваясь, прислонился плечом к косяку окна: — Не расходуйся, дорогой мой: это ж все слышано-переслышано… Только что ж это меня Григорий Васильевич, московский главарь ваш, в заблуждение ввел? Он о тебе так говорил, что я понял: ты искровец… Что он, хотел меня, как начальник станции — графиком не предусмотренный поезд, в тупик отвести, на непроезжий путь? Или надеялся, что я тебе раскрою искровские планы, а ты… — Он просто конспиративен, как надлежит настоящему партийному работнику, пожал плечами Густылев. — Надо думать, ты получил явку к нам сюда раньше, чем выяснилось, что ты ленинец. — Ну ясное дело! — рассмеялся Бауман и перешел к столу. — Вы дело перевели форменно на военное положение. «На тропинку войны», — вспомнил он рыжего. Кстати: ты мне чаю не дашь? Я, говоря откровенно, по дороге озяб… Так как насчет планов? Густылев фыркнул раздраженно: — Ваших планов?.. Но ведь Ленин их распубликовал с совершенной откровенностью, к всеобщему сведению. О том, что он высылает агентов и зачем он их высылает, мы прочитали в номере четвертом «Искры» — «С чего начать?» — Обязательно! — хладнокровно подтвердил Бауман. — На то и правда, чтобы о ней говорить во весь голос. Опять хлопнула наружная дверь. И тотчас — быстрый и легкий стук. — Кто? — окликнул Густылев нарочито визгливо. Женский грудной, звучный голос откликнулся: — Ирина. — А, Гзовская?! — Бауман отодвинул ногою оставленный у двери чемодан и нажал дверную ручку, раньше чем Густылев успел открыть рот. — Пожалуйте! Ирина оглянула его с порога недоуменно. И совсем хмуро скосил глаз из-за Ирининого плеча на элегантный костюм незнакомца Козуба. Бауман поклонился с той нарочитой галантностью, с какой кланяются барышням гостинодворские приказчики в лавках с красным товаром: — Разрешите представиться: Дробачев, разъездной представитель торгового дома Курснер и компания, Берлин. Приехал ознакомиться с образцами мануфактуры здешней фабрики. Козуба на поклон не ответил. — Мы к вам, господин бухгалтер, — буркнул он под нос, надвигая на глаза тяжелые свои брови, — насчёт книжек расчетных. С вычетами чтой-то напутано… Но как у вас приезжий — мы лучше после… — Нет, нет, зачем же? — быстро проговорил Бауман. — Я никак не могу допустить, чтобы из-за меня вам и барышне пришлось приходить вторично. Тем более в воскресенье. У вас, значит, даже в праздник работают?.. Пожалуйте ваши книжки. Все будет сейчас же урегулировано. Он протягивал руку, он говорил серьезно, но глаза смеялись. Козуба нахмурился пуще. В самом деле, о книжках он ляпнул совсем ни к чему: и на руках их нет, да если б и были — как их бухгалтер может на квартире без расчетных своих книг проверить? Этот заезжий и то сообразил, что дело нечисто: насмехается, ясно. Изволь теперь выкручиваться! А Густылев — как столб. Выворачиваться, однако, Козуба не стал. Он просто повернулся, не отвечая, спиной и направился к выходу. Ирина двинулась за ним. Но Бауман окликнул вполголоса: — Гзовская! Она оглянулась. Он сказал уже без улыбки очень серьезно: — Поклон от Марка. Ирина круто повернула назад. Она вопросительно взглянула на Густылева. Тот кивнул неохотно. Ирина протянула Бауману руку: — Вот вы кто… А я ведь поверила было, что вы действительно коммивояжер. И Козуба — на что он здорово в людях разбирается — и то… Бауман пристально и ласково смотрел на обернувшегося вслед за Ириной рабочего. — Тоже наш? — Ваш? — щуря левый глаз, отозвался Козуба. — Нет. Я — свой. Ирина заспешила: — Вот, вы кстати приехали! Может быть, вместе с товарищем Густылевым рассудите, как нам теперь на фабрике быть: хозяин снизил расценки… Густылев перебил раздраженно: — Не он один: во всем районе снизили. И если даже на крупных фабриках, как хотя бы на Морозовской, это прошло, тем паче не могло не пройти на Прошинской. Она вообще ж маломощная. «Медведь в сарафане»… Рабочие ведь приняли, верно? — Не все! — взволнованно ответила Ирина. — Василий и Тарас запротестовали… — Ну и что? Ирина потупилась: — Арестовали. — При рабочих? — спросил Бауман. На лоб легли морщины, и весь он словно потемнел. Ирина кивнула не глядя. — Вот! — торжествуя, кивнул Густылев. — Я утром еще говорил ей… Козуба перебил: — По-твоему, стало быть, правильно? Густылев пожал плечами: — Рабочая масса приняла, вы же сами сказали. Ее воля — закон. — Воля? — запальчиво выкрикнула Ирина и отбросила назад, за спину, косы. Бауман только сейчас обратил внимание: волосы у Ирины в две длинные толстые косы. — Вы полагаете, это ее воля — морить себя голодом? А не то, что ее взяли за горло и она не сумела, не знала, как защититься? А мы, вместо того чтобы указать ей выход, пальцем не пошевельнули… Мы, социал-демократы!.. Позор!.. Я при товарищах вот открыто скажу: это ваша вина. Вы дали захватить рабочих врасплох! — Я?.. — Густылев отошел к столу, возмущенный. — А что я должен был, по-вашему, сделать? На фабрике… — Он притянул к себе счеты. Уверенно защелкали под привычными пальцами костяшки.-…Тысяча… триста… восемьдесят один рабочий. Из них… — опять, щелк, щелк, щелк… — …девять… восемь… семь: девятьсот восемьдесят семь женщин, то есть, естественно, особо отсталого элемента… Козуба подтолкнул дружески локтем Ирину: — Слышишь, коза?.. Отсталый элемент! — …а организовано, — продолжал Густылев и положил на счетах, чуть слышно, медленно поведя пальцем, косточку, другую, — одиннадцать. Всего, за вычетом Василия и Тараса… — на этот раз щелкнуло громко, — …девять. Прикиньте с целым-даже вычитать нечего! Он перевернул счеты привычным бухгалтерским жестом опять на ребро. Костяшки ссыпались перестукиваясь: сброшено. Бауман рассмеялся: — Любопытно! Ловко вы это… человека из человека вычитаете. Вот уж истинно, как говорится: для счету и у нас голова на плечах. Козуба повел усом. — Стало быть, по-твоему, на лавку бочком, подопрись кулачком — спи? — Есть поговорка, более подходящая к случаю, — огрызнулся Густылев. — Насчет тех, что кулаками после драки машут. — А она уже была, драка? На тихий, лукавый вопрос Баумана повернулись к нему, сразу насторожившись, и Козуба и Ирина. — По-вашему, драться? Бауман ответил очень серьезно: — А я зачем, по-вашему, в район приехал? Ирина даже руками прихлопнула от восторга. У Густылева задрожали губы. — Драться?! — воскликнул он. — Бастовать? Вы с ума сошли! Якобинство! Революционная фраза! Вы дня не продержитесь. Зима… рабочим, кроме питания, приходится думать еще о топливе, об одежде… Вы б потрудились пройти по рабочим квартирам: половину ребят на пол спустить нельзя — обуви нет. Дети вопят… без слез смотреть нельзя. Я говорю: они дня не продержатся. Да и не будь этого — все равно: бастовать сейчас, когда кризис действительно есть… Даже «Русские ведомости» подтверждают наличие кризиса. — Ну конечно! — со спокойной усмешкой отозвался Бауман. — Вы бы еще на полицейские «Московские ведомости» сослались… Ясно, что и либералы поддерживают тех, от кого кормятся. О кризисе кричать им тем громче надо, что московским текстильным фабрикантам забастовка была бы сейчас зарез. Морозов, Коншин и Прошин только что подписали договор на крупный казенный подряд, спешный, военный, на армию. Не выполнят — заказ перейдет из Москвы в Питер, в Лодзь. Они на что угодно пойдут, только б не упустить заказ. Вы же знаете: выгоднее, чем на армию, поставок нет. Дикие деньги наживают. — Заказ? Откуда ты знаешь? — пробормотал Густылев. — Это мне тебя надо спросить, почему ты не знаешь. Как можно руководить борьбой, не зная, что у врага, в том лагере, делается? Ирина переглянулась с Козубой. Она сказала нерешительно: — Меня немного смущает… верно ли насчет заказа? Если бы верно, зачем им рисковать конфликтом, поскольку он для них так опасен? Зачем они скидывают плату? — В том-то и дело все, что они, очевидно, уверены, что конфликта не будет. — Бауман развел слегка руками. — У них же есть собственная агентура на фабриках, они не вслепую действуют. Вы только что слышали: не то что какой-нибудь массовик, а социал-демократ, организатор крупнейшего района сколько здесь, по окружности, тысяч ткачей? — только что нам доказывал, что бастовать нельзя. Надо сдаваться. А что они предприняли это снижение в расчете на безнаказанность — мы докажем проще простого: ударив их по рукам. — Демагогия! — крикнул Густылев. — Вы сами понимаете, что ударить нельзя. Масса не организована. Бауман отбил удар уверенно и спокойно: — Только на ударе, только в борьбе и организуется масса. — Пошли! — Козуба нахлобучил шапку движением решительным и тяжелым. — Я, на случай, распоряжение дал в сушилке собраться. Там поговорим… Тебя как крестили, товарищ? — Грач. — Грач? — раздумчиво повторил Козуба. — Грач — птица весенняя. Хорошая у тебя кличка, товарищ! — Помолчал и добавил, мотнув головою на Густылева: — Ты что, не ихнего толка? — Не ихнего, — засмеялся Бауман. — Не рабочеделец, не экономист. Слыхал про «Искру»? — Слыхать — слыхал, — щуря левый глаз явно привычным движением, ответил Козуба. — Толком, однако, не знаю. Трудно, я скажу, ваших понять: каждый по-разному… Ты к нам надолго? — Там видно будет. — Бауман, посмеиваясь, смотрел на хмурого Густылева. — А пока что пойдем потолкуем с ребятами. Техника у вас какая-нибудь есть? — Не какая-нибудь, а даже мимеограф! — гордо сказала Ирина. — У меня. Я в ночь сто, даже двести оттисков напечатать могу. |
|
|