"Трон императора: История Четвертого крестового похода" - читать интересную книгу автора (Галланд Николь)

22

— Отличный дядька! — произнес довольный Отто, когда Грегор закончил свой рассказ о беседе с Бонифацием. — Жаль, что не доведется пожить во дворце, но я горжусь своим братом. Будет чем похвастать.

— Пока ничего не сделано, Отто, — предостерег его Грегор. — Вполне возможно, награда будет нематериальной. Скорее всего, он ограничится простой официальной благодарностью.

Но на следующий же вечер среди воинов разнеслась молва, что Грегор Майнцский схлестнулся с маркизом Бонифацием и потребовал, чтобы всех рыцарей, оруженосцев и пехотинцев наградили за взятие города. Молва разрасталась, и на следующий день за ужином Отто и оруженосцы уже сравнивали две версии: по одной из них, Грегор схватил Бонифация за горло и чуть не вытряс из него душу, а по другой — он поклялся святым Георгом, что не уйдет из Задара, пока не наградят всех воинов.

Грегор разволновался.

— Да ничего подобного не было! Откуда только берутся такие слухи?

— Я тут хвастанул тобой перед несколькими приятелями, — небрежно признался Отто.

Лилиана закатила глаза и протянула поднос с цыпленком, но Грегор даже не заметил этого, настолько был поглощен своими мыслями. Тогда она передала поднос Отто, и тот его принял.

— Отто, тебе вообще не следовало ничего говорить, — сурово произнес Грегор. — Мы ведь даже не знаем, как он собирается поступить.

Отто вонзил зубы в куриную ногу.

— Ничего похожего на те безумные истории, что ходили по городу ближе к вечеру, я не говорил! — запротестовал он, не переставая жевать. — Лишь передал в точности твои слова.

— И мое замечание, что он, возможно, не имел в виду материальные награды? — не унимался Грегор. — Неужели ты не понимаешь, насколько опасно давать несбыточные надежды?

— Я не говорил, будто он обещал что-то определенное! — упорствовал Отто.

— У слухов есть способность обрастать небылицами, господин, — заметила Джамиля и поставила второй поднос между нами; перед Грегором она положила еще и галету.

— Что до меня, то я не вижу в этом особого вреда, — возразил Отто, снова вгрызаясь в курицу. — Самое худшее, что может случиться, — воины выжмут из Бонифация хоть что-то.

— А что, если ему будет нечего отдать? — спросил Грегор, словно повторял упражнение по логике с ленивым учеником.

— Поешьте, мессир, — вмешалась Лилиана, протягивая еще один поднос с целым цыпленком.

Грегор рассеянно поставил его прямо перед собой.

Отто хлопнул его по здоровому плечу.

— Наверняка что-то найдется, братик, он ведь маркиз! Готов биться об заклад на свой кёльнский меч, что мы в конце концов получим немного золотишка!

— Твой кёльнский меч у тебя единственный, — заметил Грегор тоном, предполагавшим, что Отто частенько делал опрометчивые ставки.

— Или хотя бы серебра, — продолжал Отто. — Или если дело обернется совсем плохо и он не сможет сейчас выделить никаких денег, то ему придется вновь завоевывать наше уважение, проявив небывалую щедрость, когда мы доберемся до Святой земли. Мы выгадаем в любом случае — сейчас или позже, причем и в том и в другом случае ничего плохого не произойдет.


Прошло несколько дней, и слухи о том, что Грегор вышел из повиновения, увеличились во сто крат. Так и было задумано — каждый, кто передавал сплетню, раздувал ее еще больше. В конце концов начали говорить, что, если через три дня все франки соберутся на открытой площади, Бонифаций собственноручно вручит каждому воину по серебряной монете в знак благодарности за взятие города. Бонифаций, как особо подчеркивалось, согласился сделать это только потому, что его заставил великий Грегор Майнцский, который — это все знали — не побоялся рискнуть своим добрым именем ради людей.

Джамиля отвела меня в угол, пока Лилиана мыла посуду после обеда, а мужчины занимались на дворе лошадьми, так как вечер выдался светлый и тихий. Поразительно, но Джамиля единственная догадалась, что за всеми этими слухами стою я.

— Ты подумал, что делаешь? — набросилась она на меня.

— Да.

— Будь любезен, потрудись объяснить.

— Нет, — сказал я. — Ты ведь не можешь повлиять на ход событий, так почему тебе не все равно?

— Человеческое любопытство. Мне интересен не только исход, но и то, как работает твоя голова.

Я заулыбался, польщенный, что она уделяет мне внимание, однако ничего ей не сказал. Если бы она не одобрила мой план, то могла бы мне навредить, а рисковать не хотелось.

— Я разобью лютню. И все инструменты, что ты привез из Франции.

— Это удар ниже пояса! — вскричал я и по ее взгляду понял, что она не шутит. — Ладно, — неохотно согласился я, все еще чувствуя себя польщенным. — Тут такое дело… Не знаю, что задумал Бонифаций, но, уверен, что-то недоброе, поэтому Грегору не стоит туда влезать. Следовательно, нужно сделать так, чтобы он стал для Бонифация бесполезным. Он должен лишиться доброго имени.

Джамиля пытливо взглянула на меня, при этом у нее дрогнул уголок рта, так что я сразу понял: моя идея пришлась ей по вкусу.

— В последний раз, когда ты играл добрым именем Грегора, Задар был разграблен. Будешь продолжать — поставишь весь христианский мир на колени.

— Иудейка станет возражать? — остроумно поинтересовался я.

— Нет, не станет, — ответила она, на секунду задумавшись.


До сих пор зима была сырая, но очень теплая — никто не надевал накидок, если светило солнце. Но в день предполагаемой раздачи серебра внезапно похолодало. Открытая площадь была не очень большая, поэтому люди стояли в тесной толпе, сидели друг у друга на плечах, свешивались из окон окружающих зданий. На тесноту никто не обращал внимания; это была горластая, оживленная, веселая толпа. Все предвкушали, как разойдутся с площади, зажимая в кулаке деньги. И все знали, что раздать им деньги заставил Бонифация один умный парень, их любимец, Грегор Майнцский.

Бонифаций Монферрат — Фацио для друзей, маркиз для подчиненных, Англичанин для сбитых с толку несостоявшихся убийц — на площади, разумеется, не появился. Он слышал молву (а кто ее не слышал?) и был не настолько глуп, чтобы предстать пред многотысячной толпой вооруженных воинов, веривших, что получат то, чего он никак не мог им дать. Не сомневаюсь, что последние несколько дней он только и думал, как бы ему найти выход из этой ситуации. Но выхода не было. В том-то и состоит красота простого плана.

Прошел час. Другой. Я изучал плиты из известняка, добытого на материке в горных каменоломнях, и убивал время, подсчитывая морские ракушки, застрявшие там во времена Ноя и Потопа. Воинов позвали на молитву, но никто не ушел. Настроение толпы менялось: безразличие перешло в раздражение. Бонифаций точно знал, какую выдержать паузу, прежде чем прислать на площадь гонца, который объявит, что маркиза свалила лихорадка, но он готов принять одного, и только одного, человека — Грегора Майнцского, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию. Грегор, забинтованная рука которого слегка выступала под плащом, был отправлен во дворец под дружные крики «Научи его уму-разуму, германец!», «Не подведи нас, Грегор!». При этом он получил множество дружеских хлопков по здоровому плечу.

Мы с Отто смотрели ему вслед, когда он удалялся по главной улице в сопровождении маркизова пажа.

Потом Отто перевел на меня прищуренный взгляд — видно, кое-что до него начало доходить.

— Мы ничего не получим? — спросил он.

— Конечно. Не надейся, — ответил я.

— Так это твоих рук дело? — взревел он, прозрев.

Я кивнул.

— Зачем?

— Не люблю заранее раскрывать все карты, — сказал я с виноватой улыбкой.

Праздник святого Даниеля,

11 декабря 1202 года

Записываю нижеприведенный разговор в качестве своей персональной епитимий. Маркиз меня огорчает, но еще большее горе я причиняю себе сам, ибо всех подвел.

Меня провели во дворец мессира маркиза, где он в абсолютном здравии сидел возле ярко горящего огня. На этот раз не было ни объятий, ни обмена любезностями. Мессир Бонифаций сразу заявил мне, что мы оба попали в серьезную переделку из-за слухов. И виноват в этих слухах только я. Дескать, нечего мне было хвастать перед пехотинцами. Нам обоим не поздоровится, если мы сейчас не найдем какого-то выхода, чтобы люди не считали себя обманутыми.

Свою вину я не стал отрицать, но тем не менее подумал (и сейчас думаю), что люди не будут чувствовать себя обманутыми, если их действительно не обманывать. А сам сказал:

— Вам следует дать им что-то, мессир. Вы обещали.

Мессир Бонифаций:

— Что я могу сейчас сделать? Они ожидают награды материальной, а я не в состоянии расплатиться с десятью тысячами воинов из собственных сундуков.

Я:

— Сделайте же что-то, мессир, умоляю, иначе получится, что мы оба солгали.

Мессир Бонифаций:

— Они хотят получить деньги, а денег у меня нет. Как бы я сейчас ни старался, как бы ни напрягал силы, они все равно останутся недовольны, так что я даже не стану унижаться попытками.

Я:

— Значит, вы собираетесь бездействовать.

Мессир Бонифаций:

— Грегор, я не могу ничего сделать. А ты разве можешь? Как повернуть ситуацию с выгодой для нас, чтобы не расстраивать людей?

Наступила неловкая тишина, ибо я понимал, что не найду ответа на его вопрос. Наконец я сказал:

— Простите, что так говорю, мессир, но вы ввели меня в заблуждение. А я, в свою очередь, ввел в заблуждение людей и виноват в появлении слухов, это правда. Я позволил людям думать, что их отблагодарят, как они того заслуживают. Если вы даже не намерены сказать им «спасибо», значит, я здорово их подвел, о чем прямо им и скажу.

Я предполагал, что Грегор упадет на свой меч, фигурально выражаясь. И Бонифаций — мне казалось — не станет ему мешать. Когда Грегор вернулся на площадь и сообщил тысячам своих поклонников, что не смог ничего для них раздобыть вопреки их ожиданиям, то сразу был освистан и даже проклят, как я и предполагал.

А Бонифаций преспокойненько сидел в своем дворце, далеко от площади. Да, невероятно грустно терять такую удобную пешку, но еще грустнее распрощаться с собственным добрым именем. Он разбирался в политике с ее подводными течениями: хотя это он отказался наградить воинов, они обозлятся на Грегора. Он, маркиз, всего лишь разочаровал их, а вожаки нередко разочаровывают свой народ. Грегор же предал их, упав с пьедестала, о высоте которого имел самое приблизительное представление. Как раз этого я и добивался с самого начала, в чем нисколько не раскаиваюсь. Более того, всем рекомендую такой способ. Если встретите хорошего человека и увидите, что его затягивают в политику, сделайте ему одолжение и пораньше лишите его доброго имени.

Грегор, честь ему и хвала, незамедлительно решил, к немалому моему огорчению, вернуть себе уважение армии, по крайней мере, как к воину. В этом он преуспел. Не оправившись после знаменитой драки на площади, весь в синяках и с плохо зажившей раной, он убедил несколько своих соратников, германских рыцарей, присоединиться к нему и устроить тренировку лошадей за городскими стенами. Затем, когда декабрьская погода позволила и снова потеплело, он организовал небольшой турнир между германскими и фламандскими воинами, хотя по состоянию здоровья сам в нем участвовать не смог. Простые воины никогда не забудут (я на то и надеялся), как он упал со своего пьедестала — что взять с обыкновенного смертного, ему ли тягаться с вожаками. Но даже они с неохотой были вынуждены признать, что он не щадил себя в попытках вернуть их доверие.

Совершенно очевидно, что Бонифацию обо всем донесли его агенты. Должно быть, его порадовало, что Грегор останется популярным героем. Кое-кто из мелких сошек, что терлись при маркизе, попытался отсоветовать ему делать ставку на эту популярную личность, но маркиз, задумавший осуществить «великий план», никого не слушал. Пока.