"Звездочёты с Босфора" - читать интересную книгу автора (Седых Андрей)

Мой легионер

Он пришел пешком через весь Париж, — рослый, здоровый, с загорелым, обветренным лицом. Вытянулся в струнку, опустил руки по швам и весело отрапортовал:

— Сержант Иностранного легиона Федор Заплетний, 38 лет, крестьянин Подольской губернии, Могилевского уезда, села Карповки.

Покончив с официальной частью, улыбнулся и сообщил, что только что нелегально побывал в Сов. России, прожил там восемь дней и благополучно вернулся обратно во Францию.

— Мамаша там у меня оставалась. Жинка тоже. И сестренка. Я их почти 15 лет не видел… Так что пришлось поехать и вызволить. С собой привез во Францию…

Он говорил об этом так, словно речь шла о небольшой увеселительной поездке. Простой, неграмотный русский человек совершил рискованнейшее в мире путешествие. Не играл в конспирацию, не гримировался, не брал проводников, — может быть именно поэтому удалось ему вернуться живым и невредимым.

Федор Заплетний рассказал мне свою историю на смешанном русско-польско-украинском жаргоне, пересыпая речь французскими словечками, подхваченными в Иностранном легионе.

Вот что я записал под его диктовку:

— Воевал я охотником во 2-ом Лабинском полку. В двадцатом году отступили мы в Польшу, — у меня забрали винтовку и коня и посадили в лагерь, за дроты. И за тем заграждением нас держали поляки 5 лет. От них я научился говорить по-польску. Когда из лагеря выпустили, я работал в одном магазине, сделал экономию денег и уехал в Варшаву. Пришел к французскому консулу, записался в Иностранный легион.

Отправили меня и других записавшихся сначала в Гавр, потом в Марсель, а оттуда в Сиди-бель-Аббес. Стал через 6 месяцев капралом. Далее произвели в сержанты. Нашивку дали. Был я в музыкантской команде. На тромбоне играл.

Шли мы раз с поста Гурама за водой. 2 километра надо было пройти пешком в пустыне. Добрались до колодца. Только нагнулся я набирать ведер- кой воду, — вдруг стреляют. Арабы в камни залегли и стреляют. Тут меня сильно в левое плечо садануло. Я потом 2 года в госпитале пролежал. И дали мне за это геройское дело военный крест с одной пальмой. А тех арабов порубали кавалеристы, — сейчас же на выстрелы из крепости прискакали.

В легионе я не пьянствовал, все деньги и примы откладывал. И когда в 1934 году меня освободили, — на руках было 18.000 франков. Из тех денег 4.000 отослал я жене и матери, в село Карповку. Очень они на нужду жаловались. А сам поехал на ферму. Год поработал. И задумал я одну мысль. Мать писала: приезжай домой сынок, мучаемся без тебя. Вот я и решил поехать.

Паспорта нашему брату, легионеру, все равно не дадут. Сменил я все мои деньги на долляры — 585 долляров вышло. Купил на Гар дю Нор билет до Кракова и поехал помаленьку. К тому времени совсем перестал я бриться. Бороду запустил, волосы как у попа. Из Кракова, не задерживаясь, до Волочиска поехал. Это в Галиции. А от Волочиска до советской границы — версты три будет. Рукой подать. Это мне места все знакомые.

Выбрал я огород пустой. Разделся. Костюмчик новый сложил, а сам в старый оделся. Штаны, рубаха, пиджачишко. И захожу в первую же хату.

— Дядьку, я хочу у вас вещи оставить.

Дядьку посмотрел на меня и говорить:

— Добре, оставляйте. Ваши вещи не пропадут.

В Волочиске прожил я дней пятнадцать. Все ходил на реку Збруч. Мост там есть. И на том мосту застава польская и красноармейская. По каждой стороне пулеметы и у большевиков всегда две тачанки на изготове.

Я все ждал — может речка замерзнет, — по льду тогда перейду? Но на шестнадцатый день сидеть надоело. Решил прямо через мост идти. Будь, что будет: або смерть, або пройду!

Дал я дядьке, что меня кормил, два долляра, а остаток в рубаху завязал. В восемь утра вышел из дому с палкой. Лицо себе землей малость выпачкал, шапку на бок заломил, волосы растрепал. Иду, шкандыбаю. Около места поляки останавливают и спрашивают:

— Где пане идет?

А я немым прикинулся. Над головой пальцами рога изобразил. Потом сзади рукой помахал, как хвостом. И в сторону России показываю: корова, мол, у меня туда убегла… Посмеялись с меня поляки и пропустили.

Прихожу до красной заставы.

— Стой, товарищ. Куда идешь?

Опять я рога состроил, хвостом помахиваю и мычу… Не понимают, сволочи! А я стараюсь, из кожи лезу:

— Ммммыыыы!… Мыыыы…!

И плачу, руки с горя себе ломаю. В степь показываю. Тут один красноармеец понял:

— У поляка корова на нашу сторону забежала… Немой парнишка. Пропустим его, чего уж…

Позвали комиссара ихнего. Тот послушал и говорит:

— Катись, немой, за своей коровой!…

Снял я шапку, поклонился и — ходу. Верст за 5 от моста свернул с дороги и пошел прямиком на Каменец. 25 верст отмахал. К вечеру прибыл на станцию. Иду в кассу и билет требую до Могилева. И даю долляр кассиру.

— Откуда, спрашивает, борода, у тебя валюта взялась?

— Братуха у меня в Америке. Прислал.

Поверил кассир и за долляр выдал мне билет. И на другое утро я спокойно в Могилев приехал. Никто в дороге не беспокоил — только билет раз спросили. Слез с поезда транкильман. Сдал билет, на улицу вышел. Вижу — город стал нищий. Какие дома побогаче были — совсем развалились. Другие заколочены. Лавки есть. А продают в них, извиняюсь, две капусты, да селедку паршивую. Очень мне есть хотелось, да купить не на что, а долляры менять нет охоты, да и опасно. Пошел я скорей до Карповки, — верных три версты будет. И не заметил, как версты те отмахал. Очень уж своих повидать хотелось.

Да вот и Карповка. Совсем переменилась деревня. Бедно все вокруг стало. Прихожу я к моему дому и смотрю на него. Познаю и не познаю. Раньше был дом богатый, под черепицей. А теперь под соломой. Хлева не видать, конюшни нету. Двор наш был зажиточный. Восемь лошадей было и коров штук двадцать. А теперь ничего не видать. Ну, думаю, пойду камнем. Стучу в окно. Старуха выглядывает.

— Здравствуйте, тетка. Дмитрий Заплетний здесь жил?

— Да, говорит. Мы будем Заплетние.

И честное вам слово — не признал я сразу мать! Такая старая, да убогая стала. И она не признала своего сына. С девятнадцатого года я не был дома. Изменился очень. Бороду отпустил.

Вхожу в хату, себя не называя, прошу покормить — очень я изголодался. Поставила она на стол миску борща, хлеба дала краюху. Ем я, а потом спрашиваю:

— А где будет теперь ваш Федя?

— Поiхав мiй сiн с деникинцами. Писал потом письма. В Африце он. О дикими людьми бьется.

А тут жена входит и сестра с ней. Жену я сразу признал — у нее пятно на ухе. А сестру нет, не признал. Ребенком оставил. А тут — девка здоровая. Поел я и сижу, а они меня все не признают. Смехота, ей Богу!

— Неужели, спрашиваю, мамаша, вы вашего сына Федю не признаете?

Обиделась старуха.

— Какой вы мне сын? Вы брешете. Сын у меня высокий, здоровый. Он и без бороды. Полезла в сундук и фотографию вынимает:

— Это не вы, каже, посмотрите на мово сына, и посмотрите на вас, каже. Miй сын высокий, грубый. А вы худенький.

Тут кума в хату заходит.

— Что за старец у тебя, спрашивает?

— Вот, кума, вы бачили Федю, который уехал охотником с деникинцами. Похож этот старец на мово Федю?

— Я, говорит кума, Федю твоего за 20 верст признаю. То не вин!

И только тут жинка что-то зачуяла своим сердцем. Был у меня на руке ожог, так она тот ожог может увидела… И вдруг как закричит:

— То вин!

Мать сомлела. Сестра так само. Жинка плачет, за сердце хватается… Потом расспрашивать стали: как, мол, приехал? Ну, я рассказал им, как дурачком прикинулся, немым, то есть… Решили молчать. Спрятали меня в хате. Сижу и носа на улицу не показываю.

А только через восемь дней заглядывает к нам товарищ.

— Где, спрашивает, старик, который до вас приходил?

— А кто его знает. Приходил, поесть попросил. Дали кусок хлеба да борща. Поел он и ушел.

Ушел сотский. А через час красноармейцы приезжают. Как увидел я их на дворе, так — прыг на печку, а оттуда в окно. В огород выскочил, да в канаве сховался. В той канаве еще снег лежал. На Пасху дело было. Искали меня красноармейцы, да ни с чем и уехали.

Возвращаюсь в хату. Мать плачет, убивается.

— Не стоит, тебе, сынку, здесь оставаться. Уже доказали люди, что ты приехал. И тебя, Федя, изверги расстреляют!

— Ну, говорю, мамаша, я драпаю обратно во Францию. Але е ретур по нашему, по легионному.

Бабы, конечно, заголосили.

— Продайте, говорю, мамаша, ту последнюю корову и лошадь и поедем вместе во Францию. Вам тут хлеба по фунту выдают, а там — сколько хочешь. Едьте, едьте со мной, мама! Во Франции русских много, помочь подают. Сыты будем, транкильман.

— А что же с хатой делать, Федя?

— Да нехай пропадет! Да я хату сам запалю…

И тем же вечерком мамаша продала соседке корову и лошадь за 45 червонцев. Оделися бабы в хорошую одежу. Кофточки взяли, белья немного. Пальто свое дамское надели. Условились мы встретиться в Каменецком, на станции. Я последний вышел. Хотел хату запалить, да не решился… С Карповки я пошел на Ученцы, потом в Озаленцы — может знаете такое село? — потом в Сказинцы и, круговой дорогой, к Лядову вышел. В Лядове купил билет до Каменецкого, на границе. Приехал в три часа утра. По городу походил. Лавочки утром пооткрывались. Зашел в одну — чаю выпил два стакана. Потом к вокзалу пошел и там с матерью повстречался.

И все мы четверо, гуляючи, подошли к реке Збручу, на самой границе. Никого нет. Кустики. Смотрели кругом, будто поле свое выглядываем. Сломал я палку, в воду сунул. Вижу — глубины настоящей нет. Перейти мальчишка может.

Мы сейчас разделися. И перешли реку. По пояс воды было. На польской стороне оделися и — давай ходу! Зашли в деревню Вербуци, а оттуда нас мужик в Волочиск отвез, где я новый мой костюм заховал. Нашли того самого дядьку — очень он нам обрадовался. Две курки забил, вареников с сыром наварил, водки бутылку поставил. Бабы мои диву дивятся — давно так не ели… Три дня мы у него отпочили. А на четвертый в дорогу собрались. Даю я дядьке за все долляр, а он брат не хочет.

— Берите, говорю, дядька. Чего там…

— Не откажусь, говорит, возьму, буду иметь от вас на память долляр этот американский…

Приоделся я, бороду подправил, и уехали мы поездом до города Данцига. Там тоже документов не спрашивали — только револьвера искали, или товаров каких. Пришли к пароходу всей семьей. Французский пароход, двухтрубный. Подхожу к капитану, отдаю честь по военному, показываю книжку Легиона и говорю:

— Экскюзе муа, мон капитэн, вуала…

Объяснил, как и что, и он нас всех без паспорта в Гавр взял. И тут я явился в бюро де рекрютман, где подписываются в Легион. Стал во фронт, честь отдал. Бабам документы обещали выправить, а мне дали 500 франков — быстрая помощь. И мамаша смотрит на меня и удивляется:

— Ты же, Федя, у меня дурачком был… А как в Африце выучился по-ихнему разговаривать! Чудно мне.

Теперь мы документов ждем. А как справим документы — все едем на ферму, в Канталь. К мосье Ребуассону. Старый мой хозяин. Меня батраком, жену да сестринку — коров доить, да и по хозяйству работать. А мамаша при нас будет…

Вот и все — конец моему путешествию. И если за меня писать будете, скажите, что никого не боялся. Это нашему брату легионеру не полагается.