"Алхимия желания" - читать интересную книгу автора (Теджпал Тарун Дж.)

Последняя капля

Нас не было в имении, когда они наткнулись на тайник. После половины десятого, когда тарифы на междугородние разговоры были снижены вдвое, зазвонил телефон. Звонил Бидеши из магазина тхакура, и мне было слышно, как Дукхи на заднем плане что-то подсказывал ему. Связь была плохая, их голоса то появлялись, то пропадали. Я догадался, что они спрашивали разрешение открыть что-то, но не смог понять, что именно. Мы то появлялись, то пропадали. Наконец я сказал в раздражении:

— В любом случае, мы приедем через два дня и все выясним.

— Хорошо, сахиб! — закричал Бидеши. — Так вы говорите, что нам следует открыть это?

— Просто подождите, — велел я. — Мы приедем в субботу.

— Хорошо, сахиб! Если вы говорите, мы откроем! — продолжал говорить Бидеши.

После того как я положил трубку, мне стало интересно, зачем Бидеши и Дукхи понадобилось звонить мне. Обычно, когда они хотели что-нибудь уточнить, они обращались к нам через своего однорукого командира. Где был Ракшас? Я попытался позвонить в магазин тхакура на следующее утро, но не смог дозвониться. Вскоре я забыл об этом.

В субботу, когда мы подъехали на джипе к дому в десять часов гтра и припарковались под Тришулом, у мальчиков Бидеши бил перерыв на чай, а Доинчи только что закончил взрывать Грушевое дерево и приводил в порядок гранату. Шатур сидел на солнце со своей Бегам под мышкой и шепотом разговаривал с ней. Глаза курицы были полны любопытства и интереса.

Ракшас ходил вокруг дома, размахивая короткой палкой в руке, словно теннисной ракеткой. Как только я увидел его, то вспомнил странный телефонный разговор.

— Что это было? — спросил я. — Что вы хотели открыть?

Он искренне посмотрел на меня и сказал:

— Я не хотел открывать. Я говорил им этого не делать. Они уверяли, что получили ваше разрешение. Дураки.

Дукхи, сидя на корточках, посмотрел робко на Бидеши и заметил:

— Чем меньше об этом говорить, тем лучше. Мы раскопали гору и нашли мышь.

— Арре, сахиб, в каком государстве мы живем, — вздохнул Бидеши. — Мы думали, что мучения нашей жизни закончились. Но бог дарует бедным лишь мудрость. Бриллианты он дарит богатым.

Оказалось, когда они сломали толстую каменную стену в комнате в задней части дома — в разрушенной комнате, где я стоял в первый день, глядя на небо, а горы камней лежали у моих ног, — они нашли деревянный сундук. Сундук был скрыт в той части стены, где было окно. Эта находка привела рабочих в состояние безумия. Сундук был достаточно большим и достаточно тяжелым, чтобы посеять в их головы фантазии. Они верили, что Физз поделится с ними сокровищами.

Им не нужно было проявлять осторожность, чтобы достать сундук, потому что он находился в аккуратной каменной нише: между ящиком и облицовкой на расстоянии одного дюйма лежали деревянные палки, которые почернели и сгнили. На сундуке висел такой старый железный замок, что понадобился полый ключ, который было необходимо повернуть несколько раз. После того как Бидеши и Дукхи позвонили мне и получили сомнительное разрешение, они боролись с ним несколько часов, и наконец одному из мальчиков Бидеши пришлось сходить в Халдвани и привести слесаря.

Сундук стоял в холле на втором этаже. Физз пришла в восторг, как только увидела его. Он был сделан из толстых досок из гималайского кедра, железные скобы соединяли все его части. Мальчики почистили его, и дерево богато засверкало. Большой железный замок — с него осыпалась ржавчина — висел с открытым ртом, словно тяжело дышащая собака. Слесарь, работая не по своему прямому назначению, сломал его. Физз провела рукой по сундуку, ощупывая его железные кости — полоски, заклепки, болты — и гладкое дерево, перед тем как убрать замок и открыть крышку. В комнате не было электричества, и нам пришлось попросить столпившихся вокруг нас мальчиков отойти от дверей, чтобы не загораживать свет.

Дукхи, который сидел на корточках на полу, закричал:

— Что вы, бездельники, хотите увидеть? Вы думаете, что в этот раз внутри окажутся золотые кирпичи?

— Дайте им каждому по одной! — пронзительно закричал Бидеши. — В школе они только проводили время, бегая от них! Ни у кого нет образования выше пяти классов! И теперь они толкают друг друга, чтобы добраться до них!

Сундук был разделен на четыре равные отделения, каждое и; которых было заполнено на вид одинаковыми книгами. Четыре книги, которые лежали сверху, были в кожаном переплете. Когда я наклонился и взял ближайшую ко мне книгу, под ней обнаружилась точно такая же в кожаном переплете. Прежде чем открыть книгу, которую я держал руке, я взял вторую, и показалась еще одна точно такая же; под ней была по крайней мере еще одна книга внизу.

— Продолжайте, сахиб, продолжайте! — с глупой усмешкой сказал Бидеши. — Веселье только начинается.

Я приказал мальчикам взять сундук и поставить его в нашей спальне, подальше от холла, рядом с окном, выходящим на долину Джеоликоте. Там было светло и имелся стул. Бидеши, Дукхи и мальчики ждали нашей реакции.

— Давайте посмотрим, что это — потому что для некоторых людей это может быть дороже золота, — сказал я.

— Арре, сахиб, нам суждено есть только два раза в день, — вздохнул Бидеши. — Если кто-нибудь даст нам золото, оно обернется в пыль в наших руках.

— Это прекрасный сундук, Бидеши. Вы можете сделать мне такой же? — спросила Физз.

— Арре, диди, я сделаю вам еще лучше! — закричал он хвастливым голосом.

В сундуке лежало шестьдесят четыре одинаковых блокнота в кожаном переплете, в стопках по шестнадцать. Каждая книга была больше двух дюймов в ширину; когда я открыл обложку одной из них, первая страница оказалась чистой, а вторая была исписана сверху донизу плотными строчками маленьким неровным почерком. Я пролистал до последней страницы: весь блокнот до самого конца был исписан тем же сжатым, круглым почерком. Я открыл страницы наугад, и каждая была заполнена непрерывным рядом маленьких круглых букв. Буквы складывались в слова, а те, в свою очередь, в строчки. Насколько я мог понять, там не было абзацев, очевидного начала или конца страницы. Словам не давали пространства, чтобы дышать, словно писатель боялся, что они могут ожить и выпрыгнуть из блокнота.

Я взял другую книгу и просмотрел ее наугад. Не было никакой разницы. Внутри книги были одинаковыми так же, как и снаружи. Страница за страницей маленьких слов, написанных выцветшими королевскими чернилами; толстая бумага, которая распадалась на части, потемнела и стала кремового цвета. Физз делала то же самое, брала блокноты и смотрела, отличаются ли они чем-нибудь. Было очевидно, что мальчики занимались тем же самым, потому что книги не были пыльными, И внутренняя часть сундука была чистой. Если книги лежали по-другому, то не был никакого доказательства этому; если и был какой-то порядок в их первоначальном расположении, то он был утрачен при невнимательном обращении.

Но если осмотреть блокноты тщательно, можно определить, какие из них лежали внизу. Страницы почти прилипли друг к другу, и приходилось медленно рассоединять их по краям. Единственным намеком на хронологию были чернила: они выцвели в большинстве книг, и было почти невозможно их разобрать. Некоторые страницы казались испачканными; трудно было определить, случилось это во время написания или позднее.

К тому времени, как мы без всякой системы просмотрели все книги, прошло несколько часов. Когда Ракшас пришел позвать нас на обед, мы сидели среди стопок книг в кожаных обложках. Как только я увидел его, то понял, что что-то случилось… Исчезло его обычное возбуждение, его красивое лицо было печальным и не улыбалось. Обрубок его руки висел мрачно и не двигался. Я понял, что он не присутствовал при драме, разворачивавшейся здесь последние несколько часов.

— Что все это такое, Ракшас? — спросил я.

Стоя в дверях, он ответил:

— Прошлое следует оставить в земле. Мы с трудом можем справиться с настоящим. Но эти глупые люди равнин ничего не знают.

— Но что это все-таки такое, Ракшас? — повторил я свой вопрос.

Не глядя на меня, он сказал:

— Я не знаю. Я ничего не знаю. Все, что я знаю — прошлое следует оставить в покое. Мой отец обычно говорил, что настоящее принадлежит деятелям, будущее — мыслителям, а прошлое — неудачникам. Прошлое следует оставить в покое.

Этим вечером пришел Тафен. Он узнал, что мы приехали из Дели. Как всегда, от него пахло виски, и он был весь покрыт собачьей шерстью. Но Стефен тоже был странно печальным. Мы сидели на террасе, глядя, как солнце умирает над долиной. Из Биирбхатти ехала провожающая его в последний путь армия: грузовики цвета зеленых оливок держались на равном расстоянии друг от друга, наполняя ревом горы.

— Что вы сделали с ними? — поинтересовался Тафен.

— С сундуком? — спросил я. — С записями? Они лежат в нашей комнате.

— Их не следовало доставать, — сказал Стефен. — Сожгите их, сахиб. Мадам, поверьте мне, прошлое следует оставить нетронутым. Все в горах знают это. Вот почему в горах царит мир, а на равнинах неприятности. Вы выкапываете храмы, мечети, мертвецов и их идеи, приносите старые проблемы и смешиваете их с новыми, превращая все это в еще большие неприятности. Мой мальчик Майкл повторяет: «Папа, я сделаю тебе этот укол, и, благодаря ему, все болезни уйдут». Но на равнине считают по-другому: «Позвольте мне взять старые болезни и добавить их к новым, чтобы создать такую болезнь, от которой никто бы не смог вылечиться» Люди говорят, что прошлое очень важно. Я думаю, что прошлое — это ловушка. Позвольте мне сказать вам, мадам: нет в мире такого мудрого человека, чтобы он учился у прошлого — все они копаются в нем в поисках неприятностей.

— Что это за книги, Стефен? — спросил я.

— Я ничего не знаю, сахиб, — ответил он. — Я просто советую их сжечь, сжечь их, выбросить. Зачем играть с прошлым? Что каждый из нас может в нем найти?

Солнце опустилось за горные вершины и теперь было похоже на сверкающий абажур. Долину освещали последние лучи, чистые и спокойные. Некоторые грузовики из обоза теперь оказались позади нас и поднимались к Бхумиадхару, Бховали и, наконец, в военный городок у Раникхета. Даже ритмичный звук грузовиков не мог нарушить покой убывающего дня.

— Стефен, вы что-то недоговариваете, — сказал я.

— Сэр, поверьте мне, я многое вам рассказал, — вздохнул он. — Я прошу вас оставить в покое то, что было зарыто. Миру нужны живые люди, а не привидения.

Я постарался выяснить у него еще что-нибудь, но он молчал. Тафен продолжал утверждать, что ничего не знает, кроме того, что прошлое не следует трогать. Уже стемнело, когда он встал, чтобы уходить. На склонах холмов и в долине ожили тысячи огней. Свет луны был слабым: луна была в первой своей фазе; через десять дней она будет освещать всю долину.

Тафен хотел, чтобы кто-нибудь проводил его до поворота дороги, откуда он поднимался по тропе к своему дому. Он больше не приводил своих собак, потому что они сходили с ума, когда видели мальчиков, и всегда существовала опасность, что Шатур нападет на них с топором, если они будут угрожать его курице. Теперь некому было сопровождать его. Все рабочие расползлись по своим комнатам и были заняты тем, что мылись, испражнялись, готовили еду. Было бессмысленно просить Ракшаса. Тафен был настойчив. Наконец, он сказал:

— Сэр, вы пройдетесь со мной до моего дома?

По дороге Стефен объяснил, что очень боится темноты. Он рассказал, что, когда ему было девятнадцать и он был здоровым парнем, на него у нижних ворот прыгнул дьявол. Он сказал, что дьявол был больше семи футов в высоту, имел горящие угли вместо глаз и длинные извивающиеся когти вместо пальцев. Когда дьявол открывал рот, раздавалось низкое, утробное рычание, у него не было зубов, просто темная, бесконечная, пустая бездна. Тафен добавил, что в школе был в команде боксеров и попытался защититься, но дьявол схватил его за шею и легко поднял над дорогой. Его собака начала мяукать, словно кошка, убежала и спряталась под трубу. Только когда он собрался умирать, из-за поворота показался грузовик, и, когда его фары осветили дьявола, тот бросил Тафена и исчез.

Мы были внизу у извилистой тропы, которая вела к дому Стефена. Вверху на тропе висела лампочка на мыльном дереве, создавая круг желтого света.

— Стефен, ты хочешь, чтобы я поднялся с тобой? — спросил я.

— Нет, там безопасно, сэр, — покачал он головой. — Я боюсь того места, которое находится рядом с флигелем.

— Но Ракшас живет там. Один, — вспомнил я.

— Но он индус, сэр, — возразил Тафен. — Дьяволу нужны только христианские души.

Это был долгий день: мы уехали из Дели в четыре часа утра; когда мы отправились спать с двумя порциями виски внутри и съеденным обедом, не пробило и десяти. Ракшас обслуживал нас на террасе. Он молчал и вел себя враждебно, когда принес дал, гхоби и рис. В темноте огни на склоне Найнитала были похожи на множество сверкающих бриллиантов. На самой вершине, где начинался этот каскад огней, можно было увидеть темные шпили Святого Джозефа.

Физз ушла раньше меня. Когда я последовал ее примеру через какое-то время, то увидел, что она складывает все книги назад в ящик. Я энергично взялся помогать. Четыре аккуратные стопки по шестнадцать книг в каждой. Когда все было сделано, Физз закрыла крышку и повесила обратно сломанный замок с открытым, тяжело дышащим ртом. В странном порыве она подняла наш чемодан и поставила его на сундук, почти придавив его.

Я посмотрел на нее. Она сделала это неосознанно. Когда мы оказались под одеялом — было так темно, что мы не могли даже видеть друг друга, — Физз спросила:

— Ты думаешь, с этим сундуком все в порядке?

Я держал ее за руку, крепко сжав.

— Конечно, да, — сказал я. — Не позволяй этим двум шутникам пугать тебя.

— Они были очень странными, — заметила она. — Первый раз я видела, что они в чем-то согласны друг с другом.

— Они — жители гор, — сказал я. — В горах любят захватывающие истории. Этот идиот Стефен рассказывал мне, что однажды встретил дьявола. У наших ворот. У нижних.

Физз захихикала.

— И что произошло? Дьявол убежал?

— Нет. Он поднял его и тряс над дорогой. Напротив указателя на Бховали.

— Ладно, прекрати это. Ты пугаешь меня.

— Он сказал, что у нею красные угли вместо глаз и завывающая бездна вместо рта.

— Прекрати!

Я притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Она положила голову мне на грудь, обняв меня руками и ногами. Ее футболка поднялась, и тело было теплым. Волосы только начали пробиваться сквозь ее кожу, и легкая щетина показалась мне возбуждающей. Эта свежая шероховатость была намного сексуальней гладкой, словно шелк, кожи.

— Ты читал какую-нибудь из этих книг? — спросила Физз.

— Нет, — ответил я. — Я просто пролистал их, чтобы понять, отличаются ли они друг от друга.

— Что это, по-твоему?

— Очевидно, какие-то записи, — предположил я. — Дневники или что-то вроде этого.

— Что мы будем с ними делать? — поинтересовалась она.

В ночи раздался стук козодоя. Я решил для себя, что на девятый раз пойду и осмотрю куст лантаны. Я знал: если я спущусь вниз и посижу тихо на корточках несколько часов, то смогу увидеть…

— Так что мы будем с ними делать? — повторила свой вопрос Физз.

— Прочтем их, — сказал я. — Выясним все. Продадим их за миллион долларов какому-нибудь идиоту в Лондоне. Выкинем их, если они скучные.

— Кто, как ты думаешь, написал их?

— Какой-нибудь душевнобольной. Их пугающее количество среди писателей.

— И без «Брата», — усмехнулась она.

— Правда, — сказал я, — настоящий маньяк.

— Не маньяк, мистер чинчпокли, — возразила Физз, — просто вдохновленный и дисциплинированный. Вопрос в том, можешь ли ты повторить то, что сделал он?

— Добрый доктор Докторола, вопрос заключается в том, может ли он сделать это?

Я перевернулся на нее, прижав ее лицо. Мои руки накрыли ее ладони по обе стороны от головы. Мой рот был у ее левого уха. Запах ее волос и кожи заполнил меня. Я начал расти там, где она почти созрела, и Физз задвигалась, чтобы впустить меня. Когда мое желание возросло, оно превратилось в животного, которое почувствовало дорогу домой. Оно скользило по ее влаге и поднималось. Я поцеловал ее сзади в шею, под линией волос, в ее любимое место. Она застонала и изогнулась. Животное скользило, входя и злясь на жару.

— Может он сделать такое?

— Любой может это сделать, — ответила Физз каким-то приглушенным голосом.

Я вышел из нее, а потом снова вошел.

— Любой?

— Никто, — сказала она еще более приглушенным голосом.

Я целовал ее от линии волос до уголков ее рта. Теперь я мог почувствовать ее влажное дыхание. Каждый раз, как я спрашивал ее: «Любой?» — она отвечала: «Никто».

И всякий раз она была немного дальше.

Я сбросил тяжелое покрывало. Так было больше места для действий. Я сказал ей на ухо:

— Никто?

И она ответила:

— Только ты.

И я спросил:

— Никто?

И она сказала:

— Только ты.

И к тому времени, когда я задал ей этот вопрос дюжину раз, она больше не могла слышать меня, и я больше не мог слышать ее, но мы оба были совершенно там же, где всегда.

Позже, приведя в порядок покрывало, она воскликнула:

— Мистер чинчпокли, ты что-то знаешь? Ты отвечаешь всегда вопросом на вопрос!

Борясь с непреодолимой властью сна, я пробормотал:

— В наших вопросах содержатся все ответы!

Не понимая, что это значит.

На следующий день я не вставал с постели до вечера.

Когда я поднялся и пошел в ванную, рабочие собирались отдыхать после рабочего дня, а Физз сидела на террасе, наблюдая за закатом солнца. Утром, когда я проснулся, я попросил ее принести мне одну из книг, чтобы просмотреть ее, пока я буду пить чай. Кончилось тем, что я позавтракал и пообедал в постели и был вынужден оставаться там и читать, пока стук молотка, визг пилы и разговоры наполняли дом.

Когда Ракашас принес мне обед, он сказал без улыбки:

— Мой отец говорил, что самые мудрые люди — те, кто знают границы своей мудрости.

Физз была слишком занята совещаниями с каменщиками и плотниками, чтобы беспокоиться обо мне. Несколько раз она приходила и говорила:

— Великий господин чинчпокли за работой!

В окно напротив нашей постели я видел, как изменялся день. Утром на листьях дуба ожили болтающие птицы, потом листья заблестели под лучами полуденного солнца, а вечером они танцевали с порывами ветра; с приближением ночи они побледнели и успокоились. Когда я отбросил в сторону одеяло, сохранившее запахи сна, чтобы встать и помыться, день прошел, и я прочитал почти десять страниц.

Этого было достаточно, чтобы зацепить меня.

Каракули было трудно читать, и язык был сложный с ужасной грамматикой и ошибками. Часто казалось, что предложения следовали друг за другом не в логическом порядке. Приходилось возвращаться, чтобы понять то, что было написано. Тот, кто так плохо написал шестьдесят четыре книги, демонстрировал невероятную самоуверенность.

Но содержание. Но содержание…

Когда я вышел на террасу, Физз спросила:

— Так что он пишет?

— Ничего, — ответил я.

— То есть?

— Это пишет она.

Странно, но прошла минута, прежде чем Физз переспросила:

— Ты хочешь сказать, что это пишет женщина?

— Да, — подтвердил я. — Нам следовало это понять по почерку

— И кто она?

— Мне удалось прочитать только десять страниц. Из них невозможно понять.

— Очевидно, она жила здесь?

— Я тоже так думаю. Откуда еще мог появиться сундук с этими записями? Должна быть женщина, к которой он имеет отношение. Та, которая построила дом.

— Как ее звали?

— Пока не знаю. Тафен называет ее Мадам. Я не думаю, что он тоже много о ней знает. Я спрашивал его пару раз, и он всегда отвечал туманно. Просто говорил, что она была смелой, очень храброй. По его словам, даже белые люди боялись ее.

— Что ты нашел?

— Я рассказал тебе. Очень немногое. Просто удалось прочитать десять страниц. Это очень сложно. Синтаксис плохой, почерк неразборчивый — нелегко понять.

Физз встала и начала утаптывать землю вокруг серебристого дуба, который мы посадили на террасе. Несколько ударов с правой стороны — и растение немного выпрямилось. Его листья почернели по краям. Возможно, из-за мороза. Она вытерла свои шлепанцы пучком травы и сказала:

— Так что ты выяснил?

— Прочитав десять страниц? — усмехнулся я. — Леди Чаттерлей владеет нижними Гималаями.

— Что?

Мне потребовалось десять минут, чтобы объяснить то, что я имел в виду. Физз недоверчиво заохала. Она не знала, говорю я правду или подшучиваю над ней.

Наконец она спросила:

— Так что это? Своего рода роман?

Я сказал, что понятия не имею.

— Материал потрясающий, но я не знаю, правдивый или выдуманный.

— Но я должна сказать, что ты не потерял способность находить самые грязные отрывки в любой книге! Шестьдесят четыре части, и ты находишь нужные десять страниц!

Ночью, когда я собирался снова взять дневник в постель, я кое-что вспомнил. Я немедленно зашнуровал кеды, натянул куртку и попросил Физз сделать то же самое.

— Куда ты хочешь идти? — спросила она.

— Давай поговорим с Тафеном.

— Сейчас?

— Мне нужно кое-что у него спросить.

— Сейчас?

— Сейчас!

Багира, которую мы приобрели у армейского офицера в отставке в Бхитмале, была еще восьминедельным щенком — черный комочек меха, который ел и спал весь день в плетеной корзине на кухне. Поэтому не было собаки, которая могла бы сопровождать нас, но я взял гладкую палку из сандалового дерева, которую мы купили как-то в Джанпате, а Физз держала маленький черный фонарик. Он прорезал острую дыру в темноте и дьявол не прыгнул на нас у нижних ворот.

Когда мы свернули с дороги на извилистую тропу в сторону дома Тафена, под нашими ногами хрустели опавшие листья дуба и гравий, этот звук заставлял собак волноваться. Голая лампа, подвешенная на мыльном дереве, где тропа на последнем участке поворачивала, смотрела, на зловещие тени вокруг. Когда мы повернули, лаянье собак стало ужасным. У него было много тональностей: дикий лай, низкое рычание, резкое тявканье, и непрерывный вой, который должен был разбудить долину. Но мы были там прежде — когда покупали дом — и знали, что, когда опускается первая завеса темноты, Тафен привязывает своих собак внутри двух больших клеток с железными решетками, которые стояли по бокам от двери его дома. Гулдаар — пятнистый — любил есть собак и мог убить этих четырех дворняжек несколькими ударами лапы. Иногда ночью леопард приходил и садился напротив клеток, и у собак переворачивалось все внутри, и они превращались в мяукающих развалин.

Тафен приложился к спиртному и сидел на своем стуле. Его тонкие руки висели по бокам, кончики пальцев касались зеленого линолеума на полу. Стакан, наполовину наполненный золотой жидкостью, был зажат в его правой руке. Круги золотого цвета — сотни кругов наслаивались друг на друга — покрывали пол вокруг стула, напоминая о золотых вечерах. Маленький телевизор трещал напротив Тафена. Единственный канал, который транслировался здесь, — это национальный канал, «Дурдаршан», приходилось каждый день поворачивать антенну на крыше, чтобы добиться приема. Сейчас ничего не было слышно, кроме треска, и ничего не было видно, кроме неясных фигур.

Мы сели на какие-то предметы мебели яркого цвета с изогнутыми ножками и спинками.

— Иди и раздели его со мной! — закричала Дамианти. — Почему одна Дамианти должна ощущать на себе мудрость великого Тафена Обманщика, шейха Чилли Кумаона!

И она ушла за новыми стаканами.

— Стефен, скажи мне кое-что, — попросил я.

— Почему я должен тебе что-то говорить? — спросил он. — Почему я кому-то должен что-то говорить? Кто-то мне что-нибудь рассказывает? И кто ты?

— Стефен, когда я пришел в твой дом в первый раз, у тебя на стене висел портрет женщины, — сказал я. — Кто это? И где портрет?

— Это королева Шеба, и она спит, — ответил Тафен-: — И она не спит с такими черными, как ты!

Дамианта пришла с двумя толстыми стаканами на пластиковом подносе и предложила их нам с наполовину полной бутылкой «Бэгпайпера». Но я был не в настроении пить.

— Заткнись, Стефен, и отвечай на мой вопрос! — закричал я.

Физз положила на мою руку свою и сказала:

— Я думаю, нам следует уйти.

Но я не хотел возвращаться. Тафен смотрел на меня налитыми кровью глазами. Он взял стакан, осушил его и расставил свои тощие бедра.

— Тафен, не говори ни слова! — попросила Дамианти.

— Ты ублюдочный Дилливалла, ты когда-нибудь ездил на лоллу? — закричал Тафен. — Иди, я покажу тебе горячую езду на толстом лоллу Одним ударом я покажу тебе весь Кумаон! А двумя всю Индию! Три удара за весь мир! От Эйфелевой башни до Импайер Стейт Билдинг. Иди!

Физз встала и сказала:

— Я ухожу.

— Заткнись ты, жалкий пьяница! — воскликнула Дамианти. — О, почему Майкл не сделал тебе укол, который вылечил бы тебя от этой болезни!

— Тафен, ты — собака! — рассердился я. — И ты умрешь, как собака!

— Прекрати! — попросила Физз. — Что с тобой?

Между тем Тафен снял ремень и попытался расстегнуть свои серые брюки.

Физз теперь тянула меня за руку, а Дамианти взмолилась:

— Пожалуйста, сэр, уйдите, прежде чем он заставит нас всех краснеть.

Когда мы вышли, собаки начали лаять, бросаться на решетку, воя на луну. В каждой клетке стояли алюминиевые чашки с водой, покрытые вмятинами и трещинами, раздавалось шуршание и плеск воды, когда собаки налетали на них.

На улице Дамианти сказала, сложив ладони:

— Вы должны простить нас. Он иногда человек, иногда животное. Даже я не знаю, когда и кем он будет.

Прежде чем Физз смогла успокоить ее, я спросил:

— Дамианти, вы знаете картину, о которой я говорю? Кто это? И где картина?

В доме Тафен закричал во весь голос:

— Черный ублюдок, который делает кхуспхус с моей женой! Иди и поговори с лоллу Тафена, тогда ты узнаешь! Кто она? Она — мама твоей мамы! И она будет спать со мной сегодня!

Очень твердым голосом Физз, потянув меня за руку, заявила:

— Мы уходим сейчас же!

— Пожалуйста, сэр., - Дамианти умоляюще посмотрела на меня.

Физз была в ярости. Она шла впереди меня всю дорогу домой, свет ее фонарика сердито покачивался. Когда мы оказались в постели, она спросила:

— Что с тобой случилось? В чем дело?

— Прости, — сказал я.

Вообще-то, я сам очень удивился. Я думал, что научился уходить в сторону, когда Тафен становился чудовищем.

— И что это за картина, из-за которой ты впал в истерику? — поинтересовалась она.

— Пустяки. Правда, ничего, — ответил я.

Физз свернулась калачиком и заснула через несколько минут. Ей приходилось наблюдать за работой целый день, обходить все имение, поэтому она не могла не устать. Но мои мышцы были расслаблены от отдыха, и сон никак не мог соблазнить их. Мне захотелось взять дневники и почитать еще, но единственная вещь, которую Физз не могла переносить, — свет над головой, когда она спит. Дома у меня рядом с кроватью стоял, ночник с абажуром, но здесь была только большая лампа в сто ватт, вставленная в белый пластиковый держатель, льющая яркий свет на наши головы и на побеленные, голубые стены.

Я вспомнил портрет. Это была большая написанная маслом картина, вставленная в широкую деревянную раму. Цвета не были насыщенными, краски немного поблекли. Там не было заднего фона, декораций, портрет занимал всю раму. На нем вполоборота была изображена женщина, выставившая вперед правое плечо. Она определенно была белой женщиной, не нужно было смотреть на ее платье с широким вырезом, чтобы понять это. Черты ее лица были заостренными, но рот — широким, а губы — полными; все вместе представляло собой любопытную смесь сдержанности и безрассудства. Волосы были убраны назад, они закрывали ее уши, исчезая сзади на холсте. Но это было сделано постепенно, объемно, и волосы не выглядели прилизанными.

Хотя она была написана слегка в профиль, художник сделал так, чтобы она смотрела прямо с холста. Его победой были ее глаза. Они были живыми и глядели на тебя со смущающей прямотой. Он смело написал их с намеком на глубину: линия и рядом возвышение. На шее, на цепочке, висел кулон с омом, религиозным символом.

Портрет, который я дважды мельком видел среди безделушек в гостиной Тафена, включая безвкусно нарисованного терракотового Иисуса и милые рождественские сцены, запомнился мне, потому что религиозным символом был не крест, а ом. Я подумал тогда, что это что-то вроде дешевой картинки, которые художники рисовали в 1960-70-х годах в Индии, чтобы распространять среди мелкого дворянства в постколониальных городках, — англизированные фигуры, которые должны олицетворять собой изящество и утонченность. Я думал, что знак был непростительным, грубым промахом художника.

В комнате в темноте было очень тихо. Последние собаки отправились спать, и птица тоже сегодня ушла на покой. Если она и кричала, то я не услышал этого. Я лежал на спине с открытыми глазами, но не мог ничего видеть, даже толстые балки прямо надо мной. Моя голова была занята тем, что я прочитал, мой разум начал хитрить, связывая женщину на портрете со словами в книге в кожаном переплете. Я попытался отделить то, что я прочитал, от образа женщины, но не смог. И даже тогда, когда я смотрел невидящими глазами, женщина начала делать то, что описывала. Я закрыл глаза, натянул покрывало на голову, обнял Физз и зарылся лицом в ее волосы, но все еще видел ту женщину. Она смотрела прямо на меня.

Я тоже смотрел в ее глаза до тех пор, пока не заснул. А затем мне приснился реальный сон, не похожий ни на один, который я видел за много лет. Женщина на портрете скользнула в постель ко мне и делала со мной все те вещи, которые были описаны в дневниках. Ее широкий рот был мучительным, где бы он ни притрагивался ко мне; ее руки касались меня необычным образом. Она двигалась по моему телу. Меня касались руками, мною овладевали, пока я не застонал от удовольствия.

Когда я проснулся утром, я чувствовал себя так, словно вернулся в школу: мое юное тело было лучше всего раскрепощено, когда разум спал. Я вспомнил, что ее соски были полными, что под ее левой грудью была большая родинка. Некоторые события этой встречи оставались для меня словно в тумане. Я не мог вспомнить, заставила ли она меня кончить. Я не думаю, что она это сделала; я перенес свое возбуждение на Физз и, перевернув ее на спину, вошел в нее со страстью, которой давно уже не чувствовал.

Позже, противясь желанию снова взять дневник, я собрался и пошел в дом Тафена. Наш собственный дом к тому времени наполнился жужжанием голосов, которые требовали, командовали, делали замечания, и множеством звуков работающих инструментов, которые прибивали, строгали и штукатурили; Ракшас все еще держался в стороне, и я услышал, как он спрашивал у Физз, зачем мы ходили к Тафену накануне ночью. Гнев Ракшаса был в основном направлен на меня. Я не думаю, что он в чем-нибудь винил Физз. Тогда или потом.

Тафена не было дома. Дамианти сказала, что он проснулся, почувствовал себя плохо и позвонил Майклу, чтобы тот приехал из Халдвани и забрал его в больницу. Она выглядела усталой. Дамианти сидела на ступеньках веранды, между клетками с собаками, ее седые волосы были распущены, они блестели от жира на солнце. Все четыре собаки растянулись на зацементированной площадке напротив нее. Они открыли глаза и посмотрели на меня, не двигаясь. Дамианти рассказала, что они провели плохую ночь. Незадолго до рассвета приходила пантера и свела их с ума. Она добавила, что все утро чистила клетки.

Я сказал, что хочу увидеть портрет.

Дамианти была осторожна. Она осмотрела все: свои ноги, небо, собак — в надежде на помощь.

Уставшая женщина, которая каждый день копалась в своих внутренних ресурсах, чтобы жить.

Дамианти попыталась притвориться, что не знает, куда убрали портрет. Когда я отказался двигаться с места и настоял, чтобы мы осмотрели дом, она сдалась. Портрет был спрятан на огороженной веранде — вроде кладовки — позади их спальни, рядом с несколькими сломанными обеденными стульями. Он был накрыт выцветшей зеленой простыней цвета лайма с нарисованными на ней белыми лилиями. Когда я взял его и, сдернув простыню, поставил на один из стульев, я понял, что в воспоминаниях был слишком добр к его состоянию.

Рама внизу треснула; рисунок потрескался по краям, и широкое пространство ее груди кремового цвета потускнело и испортилось из-за острых предметов, карандашей, ручек, царапин от сваленной здесь мебели. Кто-то, наверное ребенок, даже пытался обозначить соски едва заметными точками серого грифеля. Знак на шее, нарисованный серебристо-голубым цветом, выступал еще отчетливей из-за общих повреждений холста.

Я взял стул и сел напротив нее. Чудесным образом ее лицо выжило без видимых повреждений. Кожа была гладкой с розовыми светлыми пятнами на щеках. Нос нисколько не потерял своей остроты. Рот был приглашением, спелой сердцевиной холста. Его обещание смягчало надменность носа. Дамианти вышла, чтобы сделать мне чашку чая. Женщина оценивала меня уверенным взглядом — худого, преждевременно седеющею мужчину в голубых джинсах и темно-бордовом пуловере, небритого два дня, а маленький золотой гвоздик блестел в ее левом ухе. Она посмотрела в его глаза и поняла, что преследовать его будет легко; он был из тех людей, кого соблазняли демоны. Эта женщина понимала подобных мужчин. Ей стало интересно, знает ли он, на что его толкают. Это заставило ее улыбнуться.

Глядя на портрет, я почувствовал, что мои глаза начали щуриться. Я отвернулся и посмотрел на покрытые деревьями горные склоны Бхумиадхара, чтобы освежить голову. Это было прекрасное утро. Голубое небо, яркий солнечный свет, орлы начали чертить круги в воздухе. Пришла Дамианти с чаем в большой керамической кружке с нарисованным на ней Дональдом Даком. Я снова посмотрел на женщину. Она перестала улыбаться, но все еще смотрела на меня.

— Дамианти, садись, — сказал я

Дамианти завязала волосы. Они были влажными и ровными, ее череп просвечивал сквозь них. Жена Тафена была одета просто. Когда я повторил свое требование, она притащила плетеный стул из спальни и села на него.

— Кто это? — спросил я.

— Я знаю только то, что рассказал мне Тафен, — ответила она — Он говорит, что это хозяйка дома.

— Она построила дом? Дом, в котором мы теперь живем?

— Да. Это то, что говорит Тафен.

— Что еще говорит Тафен?

— Ничего. Он отказывается говорить о ней. Вначале, когда я спрашивала, он кричал на меня. Когда он был человеком, то говорил, что не было похожей на нее женщины, она была богиней, полной любви и щедрости. А когда был зверем, то крича «Что ты хочешь знать, ты, сумасшедшая сука? Она была в сотню раз сумасшедшей тебя! Она была кровавой чураил! Белой ведьмой! И больше не задавай вопросов, потому что, если от проникнет тебе между ног, ты будешь бегать по дорогам среди холмов, прося о помощи!

— Так что ты знаешь?

— Ничего, сахиб, — сказала Дамианти. — Эта картина должна была висеть в большом доме, где вы теперь живете, но когда Тафен решил продать дом, он принес ее сюда и поставил в гостиной. Когда я попыталась почистить его, он закричал на меня: «Не трогай ее, ты, сумасшедшая сука! Пусть она так висит».

— Ты не спрашивала его почему?

— Вы когда-нибудь спрашивали у Тафена что-нибудь разумное, сахиб? Несколько месяцев спустя он сидел здесь однажды вечером, превращаясь в животное, и начал вопить: «Дамианти! Дамианти! Убери ее! Убери ее! Гляди, как она смотрит на меня. Говорю тебе, что она что-то хочет от меня! Она собирается наказать меня за продажу дома!» И я сняла портрет со стены и положила его тут, в кладовке. На следующее утро он похвалил меня — теперь уже будучи человеком: «Ты сделала правильную вещь, Дамианти. Теперь прикрой ее лицо покрывалом. Ты знаешь, что здесь обычно говорили? Если посмотришь ей в глаза, то с тобой все кончено».

— Как Тафен получил право управлять домом? — спросил я.

— Я точно не знаю, — ответила она. — Он не хочет мне ничего рассказывать. Но я думаю, что его отец работал на нее, и госпожа оставила ему дом.

— Что еще ты знаешь?

— Ничего. Кроме того, что Тафен говорит, что она вряд ли когда-нибудь выезжала за пределы поместья. Она никогда не ездила в Найнитал, Халдвани, Бхитмал, Сааттал, Наукучиатал, Раникхет или Алмору. Многие окружающие ее люди никогда не видели ее. Тафен рассказывает, что у нее было ружье, и она стреляла в любого, кто входил в поместье без приглашения. Он утверждал, что ей даже не нравилось, когда ее посещали белые люди. Иногда английских офицеров, которые приходили увидеть ее, останавливали у ворот и просили уйти.

— Тафен помнит встречу с ней?

— Он не рассказывает. Стефен говорит, что был слишком маленьким, когда она умерла. И утверждает, что она не хотела, чтобы ее похоронили на большом кладбище, где лежат все белые, вверх по дороге на Найнитал. Она хотела, чтобы ее похоронили в Гетии.

— В Гетии? Где?

#8213;На холме. За домом.

#8213;У тебя есть еще какое-нибудь ее изображение?

#8213;Нет, сахиб, ничего. Я не хочу хранить даже этот портрет. Он меня пугает.

#8213;У Тафена есть еще что-нибудь, что принадлежало ей? — поинтересовался я. — Все что угодно.

— Нет, ничего. Ничего, о чем я знаю. В тот день, когда Дукхи и Бидеши нашли коробку и открыли ее, Тафен обезумел. Он начал лаять и выть, как собака, когда она чувствует пантеру. Он ходил взад-вперед по комнатам, ударяя кулаками по стенам. Стефен не переставал кричать: «Копай, копай, копай! Все хотят копать на свое несчастье! Раскопать прошлое друг друга, выкопать мечети, поднять храмы, церкви, дома! Словно ковыряются в носу! Чем больше копаешь, тем больше грязи получаешь! Придется все это высморкать! Высморкаться и забыть об этом! Высморкаться и уйти! Высморкаться и уйти!»

Я повернулся, чтобы взглянуть на женщину на портрете: она смотрела на меня уверенным взглядом. У нее были серо-голубые глаза, и я смотрел в них так долго, что у меня начали болеть веки. Казалось, что они что-то знают, и мне хотелось понять что именно.

Когда я встал, она смотрела на меня, возражая против моего ухода. Я стоял как вкопанный. Тогда Дамианти вышла вперед и накинула ей на лицо покрывало в цветочек, только тогда смог двигаться.

— Он обсуждал то, что они нашли в коробке, с тобой?

— Обсуждал? Тафен? — удивилась она. — Вы знаете осла, который дает молоко?

На улице солнечные лучи ослепляли, и ленивые собаки не повели даже ухом, когда я спустился по ступеням и пошел по направлению к главной дороге по тропе, которая петляла между старыми дубами.

Вечером, пока в доме приколачивали, штукатурили, обустраивали и приводили в порядок, я спокойно ускользнул по козлиной тропе на вершину горы. Хотя она проходила справа от нашего дома, мы в свое время не нашли ее. Но из дома можне было проследить весь путь до вершины: большие сосновые деревья маршировали единым строем до самого горного пика: выстраивались там, обозревая долину и обсуждая свою стратегию.

Трава здесь росла густыми золотыми островками, a тропа была каменистой, часто почти скользкой, и мне приходилось идти осторожно. Если под ногами не было острого камня, лежал ковер из сосновых иголок, и это — из-за отсутствия силы сцепления с подошвами моих плоских резиновых сандалий — придавало еще большее чувство неуверенности ногам. В это час можно было увидеть случайного козла, жующего на склоне холма, но вскоре владельцы разберут по домам и помесят в загоны всех животных.

Мне потребовалось не больше пятнадцати минут, чтобы до стигнуть вершины холма. От вида, открывающегося отсюда, захватывало дух. Здесь можно было разглядеть ту часть долины, которая была не видна из дома. Прямо подо мной находился большой пруд, напоминавший кусок стекла без единой царапины. Позже я выяснил, что в зимние месяцы он служил полем для крикета, а в сезон дождей — бассейном для местных жителей. Рядом с деревней была глубокая впадина, внутри которой примостилось несколько маленьких хижин. Вокруг меня росли старые сосны; некоторые из них поднимались в высоту на пятьдесят футов и больше. Там было множество колючих растений, в которых жили насекомые и птицы. Если посмотреть на дом, то можно было увидеть только его крышу — ее гладкая красная кожа была аккуратно покрыта рисунком, характерным для Найнитала, — и две дымовые трубы в тугих шляпах.

Несмотря на все мои попытки, я не смог разыскать ее могилу. Повсюду росли кусты ежевики, и, хотя вершина холма выглядела издалека маленькой, она была слишком большой, чтобы обыскать ее за несколько часов. В одном месте я нашел намек на каменную кладку и подумал, что обнаружил могилу. Но когда я очистил ее от ползущих растений, то понял, что это небольшой водоем, давно заброшенный и покрывшийся за много лет трещинами.

Когда я вернулся, Физз ничего не сказала. В этом была вся Физз — она всегда оставалась доверчивой и неподозрительной. Рабочий день закончился, Бидеши и Дукхи сидели на передней веранде и составляли с ней планы на следующую неделю. Шатур кормил свою курицу семенами горчицы с ладони. После каждого клевка Бегам наклоняла голову, чтобы посмотреть в глаза мальчика, и кудахтала от удовольствия и радости. Когда я перебрался через колючую проволоку, чтобы попасть на территорию имения, я заметил Ракшаса, который стоял возле стены кухни и наблюдал за мной. Его красивое лицо было печально, и никто из нас ничего не сказал друг другу.

Я взял книги в кожаном переплете и отправился на террасу. Когда Физз закончила с работниками и пошла принять ванну, я все еще сидел там. Стало смеркаться, а я все еще сидел там. Потом я взял книгу с собой в постель, и, когда Физз попыталась обсудить события дня, я отстранил ее; когда она положила руку на мое бедро, я проигнорировал ее, и, когда она, уставшая за день, отвернулась, чтобы спать, я почувствовал облегчение.

Я выключил лампочку и включил фонарь, который Ракшас, по моей просьбе, поставил с моей стороны кровати.

— Нашел еще какие-нибудь грязные подробности? — спросила Физз сквозь сон.

И она заснула. Я опустил левое плечо и склонился под светом лампы; к тому времени, как я заснул (а книга повисла в моей руке), прошло несколько часов.

Ночью я внезапно проснулся. В лампе догорал последний миллиметр фитиля. Она не давала света; это был просто желтый блеск в серой ночи. Какой-то темный инстинкт пробудил меня ото сна. Я откинул в сторону тяжелое покрывало, спустил ноги. Мне понадобилась минута, чтобы найти резиновые шлепанцы. С крайней осторожностью, двигаясь на цыпочках, я прошел по комнате; половицы скрипели, но не сильно. Я открыл дверь, на цыпочках прошел по краю холла, стараясь ставить ноги только на те концы паркетных досок, где они твердо прилегали к каменным стенам. По пути я посчитал ступеньки и перешагнул через шестую. Когда я дошел до низа, темнота немного рассеялась. Через окно проникал лунный свет. Я осторожно миновал гостиную. Когда я вошел в столовую, она сидела там, на старом легком стуле, и ночной свет очерчивал ее прекрасный силуэт.

Я увидел ее и понял, что она ждет меня.

На ней было шелковое платье темно-бордового цвета с низким вырезом, широкое кружево покрывало ее шею и волосы. Эти глаза — победа художника — смотрели на меня с таинственным блеском. Она медленно улыбнулась, ее сочный рот приоткрылся в необузданном обещании. Я подошел к ней ближе, и она потянулась ко мне руками, положила их мне на плечи и опустила меня на колени. Пока я стоял на коленях, напротив ее стула, она медленно сняла свое объемное платье. Ее ноги были полными, бедра тяжелыми и округлыми, а кожа гладкой, с каким-то внутренним сиянием. Когда она развела ноги, они засверкали от готовности.

Она положила руки на мои волосы и притянула к себе мое лицо. Она держала его там, и единственное, что двигалось, — это мои губы и язык. Ее тело заполнило мой рот. Ее первоисточник попал в мои зубы; ее тело воспарило на широких крыльях орла. Я начал тонуть в ее изобилии, и она, отстранив мою голову, руководила мной, как животным. Затем, странным движением, она распахнула платье над моей головой — и оно заскользило по моей спине, пока я не оказался в нем.

Теперь я очутился в темной пещере шуршащего шелка. Мне не нужно было искать дорогу; она указывала мне путь своими настойчивыми руками. Я сильно возбудился. Впервые с тех пор, как я был мальчиком, я испугался, что кончу, даже не прикоснувшись к женщине. Вскоре она ловко зажала меня ногами и начала медленно управлять мной с искусством опытного человека. Достаточно быстро, чтобы подогреть мое возбуждение, но не настолько, чтобы позволить мне кончить.

Я не знал, где началось мое удовольствие и где оно закончилось.

Я всосал крылья орла ртом и начал летать. Я поднялся слишком высоко. Я не мог дышать и начал задыхаться. Внезапно мир ожил и начал приближаться. Мое лицо промокло, и мускусная вода, полная морских водорослей и солнца, побежала по изгибам моего носа, по моему щетинистому подбородку, и я начал падать, а ее пальцы потащили меня назад еще быстрее. Я закрыл глаза, влажные крылья ласкали мое лицо. Я чувствовал покой, у меня кружилась голова от счастья и бесконечного свободного падения. Мне было понятно, что это был величайший путь, по которому можно было следовать. Сладкая радость от полной капитуляции. Когда я проснулся утром, я чувствовал себя выпитым до дна. По старой привычке Физз потянулась ко мне, ее теплая рука коснулась моего живота, ее сладкое дыхание было рядом с моим ртом. Но я устал. Я обнял ее, поцеловал в щеку и убрал руку, положив ее между нами. Физз попыталась снова, поцеловала меня за ухом, стараясь открыть дверь моего желания, но она была крепко заперта, и мне было больно наблюдать за ее попытками. Всю нашу жизнь от малейшего ее прикосновения, простого взгляда эта дверь распахивалась настежь. Из чувства раскаяния я сам открыл дверь и, положив голову на нее, любил ее, пока она не высвободилась из моих объятий.

Затем я встал, взял дневник в кожаном переплете и пошел в ванную.

Я взял две книги с собой в Дели. Остальные аккуратно упаковал в сундук, накрыв их пленкой, заставил Бидеши установить петли, повесил на него большой замок. Медный ключ лежал в кармане моих джинсов. Странно, но мы ехали почти в полном молчании. Потому что впервые я ничего не замечал вокруг себя. У меня было слишком много мыслей в голове.

Физз пришлось сменить музыку и начинать трудное путешествие с мыслью, что она никогда не закончит его.

Как и мне.

Мы обманывались, думая о будущем. Правда состояла в том, что жизнь непредсказуема. Казалось, в жизни тех, кого мы видим и о ком читаем, царит порядок, но это только потому, что мы мало о них знаем. А хвост, спрятанный за дверью, всегда огромен. В жизни каждого человека полно невидимых демонов — жадность, ревность, обман, похоть, насилие, параноя.

Нет порядка в нашей жизни — большого или маленького. Есть только иллюзия, которую некоторые люди глупо удерживают. Человек у двери — это просто человек у двери.

Все прожитые жизни — хаос.

Порядок в моей жизни начал рушиться некоторое время назад, но теперь он исчез полностью, когда я пропал в мире бесконечно открывающихся дверей, таинственных загадок и отсутствия границ.

Впервые я начал понимать, насколько призрачен этот порядок. Как он стеснял нас, как ограничивал.

Впервые я понял, что правильная жизнь — это жизнь в состоянии комы.

Вскоре самая главная составляющая моей жизни, Физз, исчезла.

Даже теперь, много лет спустя, мне трудно понять, почему это произошло так быстро, но каждое прочитанное слово тех дневников в кожаных переплетах словно распускало еще один стежок, соединяющий наши отношения. Я читал, читал и читал — каждую свободную минуту днем и ночью, и стежки распускались один за другим.

Я погрузился в дневники, словно лягушка в источник с водой. Мне не хотелось выбираться из него. Моя вселенная оказалась завернутой в кожаный переплет. Прочитать эти книги было сложной задачей: потоки слов без хронологии, без грамматики, без пунктуации, со странными архаизмами и орфографическими ошибками Порой мне приходилось перечитывать предложение по десять раз, прежде чем я понимал его. За шесть месяцев мне удалось разобрать только восемь книг, но они оставили от моей прежней жизни одни лохмотья.

Сперва я стал опаздывать на работу. И вскоре уволился. Никто даже не заметил этого. Шултери взял заявление и отправил его Королю шеста с короткой рекомендацией: «Пожалуйста, подпишите». Толстый мальчик Аггарвал из бухгалтерии пришел и забрал мое удостоверение, заставив меня подписать несколько бумаг. Он сказал, что свой полный и последний расчет я получу только через месяц. Я решил обойти всех коллег, чтобы попрощаться, но понял, что никто даже не заметит моего отсутствия, в офисе ничего не изменится. На грязном шесте шла такая же безумная борьба, как и всегда, и восторженные новые члены клуба Блестящих мужчин были заняты тем, что серьезно били друг друга ногами по лицу.

Законы тестостерона, требующие постоянного соревнования и борьбы, были непоколебимы. У каждого мужчины была эрекция, которую трудно было отрицать.

Поэтому я исчез во тьме, словно тень. Я стал таким незаметным, что даже не заслужил традиционного прощального пирога с кусочками ананаса в креме и красной увядшей вишенкой.

Физз забеспокоилась, когда я ушел с работы. Но наша способность вести диалог иссякла до размеров реки летом. Мы продолжали обсуждать необходимые мелочи, ездить в имение каждые выходные. Дом обретал форму: установили крышу, доделали ванные комнаты, провели электричество, проложили трубы; но с каждой неделей понимание в наших отношениях таяло, и вскоре нам трудно было найти даже каплю живительной влаги в пересохшем русле реки.

Я перестал выходить с Физз. А когда приходили наши друзья, я запирался в кабинете под предлогом, что мне нужно закончить кое-что срочное. Иногда я соглашался пойти в кино, но Физз видела, что это была явная уступка ей. Она была права. Я не мог дождаться того момента, когда опять вернусь к книгам. В них была жизнь, которую я мог попробовать на вкус, выпить, ощутить. Ничтожные разговоры наших друзей казались мне скучными, как и подробности рабочего дня Физз.

Ее начало посещать мрачное настроение. Странно, но оно оставляло меня безучастным.

На самом деле я был слишком занят борьбой с самим собой. Иногда я опасался, что схожу с ума. Я был циником и атеистом всю свою жизнь. Я выступал против традиций и религиозности, которые были свойственны моей семье и клану. У всех, кого я знал, было множество суеверий: не кричать вслед тому, кто уходит; не путешествовать в девятый день поездки; если мертвый человек просит тебя о чем-то во сне, ты попал в беду; если кошка перешла тебе дорогу, не ходи дальше…

У всех, кого я знал, был личный священник, гуру или идиот-ученый. Мальчиком я с отвращением наблюдал за своими родителями и другими членами клана — включая моего отца костюме, ботинках и галстуке и моих кузенов Таруна и Кунвара, — униженно преклоняющих колена перед грязными и неграмотными жрецами, мистиками и ясновидящими. Святые люди, чья мудрость проявлялась, когда они жадно поглощали подношения своих фанатиков.

Отвращение возросло, когда я стал старше. Я обнаружил огромные архивы западной литературы и философии и превратился в дитя эмпиризма и рационализма.

Я понял Неру; я не понял Ганди.

Я понял науку и искусство; я не понял традиции и религию.

Я понял романтическое и сексуальное желание; я не понял сверхъестественную и космическую набожность.

Мы ездили куда-то. В Агру к моему дяде, чтобы посмотреть Тадж-Махал, Форт, Фатехпури Сикри, и кто-то — мой дядя, его брат, еще кто-нибудь — вечером говорил: «Бхаисахиб, ты слышал о Бабе Голеболе? Он никогда не разговаривает, а благословляет тебя ударом по голове. Нужно загадать желание #8213; и в тот самый момент, как он ударит тебя по голове, ты поймешь, исполнится это желание или нет. Некоторые люди сходили с ума, если у них были плохие мысли в эту минуту, они дорого поплатились за это. Мистер Панди, которые работал в Государственном банке и жил на Сивил Лайнес, поссорился с женой по дороге туда и со злости пожелал избавиться от нее, когда его ударили по голове ногой. На следующий день его жена свалилась с непереносимой болью в костях. Каждый день ситуация ухудшалась, и доктора не могли поставить ей диагноз. Наконец, в один прекрасный день, когда миссис Панди почти умерла, Панди вспомнил свою ошибку. Он бросился в ашрам Бабы Голеболе. Помощники Бабы сказали, если его ударили но голове, заклинание нельзя изменить. Панди просил и умолял. Помощники посовещались. Есть один способ. Если Панди получит еще один удар и в этот момент загадает противоположное желание, возможно, это сработает. Поэтому Панди пошел к Бабе Голеболе снова. Баба сидел на деревянной платформе в шесть футов высотой, его ноги свисали вниз, каждый палец украшало серебряное бичус. Панди склонился перед ним, сложив руки в молитве, и его ударили по голове. В этот раз его мысли были правильными. Через два дня миссис Панди начала выздоравливать. Теперь она, толстая и здоровая, вернулась к болтливому мистеру Панди».

На следующий день вся моя семья пошла к Баба Голеболе, чтобы их ударили по голове.

Все, кого я знал, рассказывали придуманные истории о том, как они — или их знакомые — стали свидетелями чуда. Чудесное излечение, чудесное знание, чудесное видение. У меня был кузен в деревне Салимгарх, который работал на поле и рассказывал, что встретил Парашурама — легендарного убийцу кшатриаса, владеющего искусством боя на секирах, — когда ходил ночью по лесу. Он сказал, что полубог ростом десять футов шел очень быстро с большой секирой в руке, а его волосы развевались по плечам. Мой кузен увидел его и отпрянул в ужасе. Но Парашурама остановился и лучезарно улыбнулся ему. Такой водушевляющей была его улыбка, что мой кузен почувствовал, что сила в его руках и ногах выросла в четыре раза. На еледующий день, когда вол, запряженный в плуг, не слушался, он прижал его к земле одной рукой.

У меня есть еще одна тетя — Ладу Масси, кузина моей матери. — которая жила в старой деревне за пределами Амритсара. Она владела искусством вызывать печного бога. Многие в нашем клане были свидетелями этого подвига. Ладу Масси — которая за девять лет родила четырех сыновей и трех дочерей — взяла печку на трех ножках, отполировала ее до блеска, затем поставила в середине медной подставки, отполированной водой с мускусным маслом. Место вокруг печки было украшено мистическим рисунком с красным перцем, белой солью, черным перцем и зелеными листьями фикуса в форме сердца. Смеркалось, и света становилось все меньше. Девта, бога печи, обычновызывали после заката и до наступления ночи. Ладу Масси начала петь заклинания, призывая его явиться. Это была простая просьба, повторяемая снова и снова. Через десять минут во время пения печь начала дрожать. Затем Ладу Масси приказала всем собраться во дворе, крепко закрыть глаза и не говорить ни слова.

Потом она задала свой первый вопрос: «Печной Девта, через сколько дней мой сын вернется с войны с мятежниками в Нагалэнде?» Он служил капитаном в Ружьях Гуркха. Все закрыли глаза и внимательно слушали: в тишине, царившей в переполненном людьми дворе, прозвучало четыре отдаленных удара. У всех перехватило дыхание.

Затем Ладу Масси спросила: «Через четыре дня?»

Ответом ей послужило молчание.

«Через четыре недели?» — спросила она еще раз.

Раздался отчетливый удар по олову.

После этого каждый из собравшихся получил возможность задать свой вопрос, это длилось достаточно долго, пока руки| Печного Девты не устали, и он больше не мог отвечать.

В семье утверждали, что все, что было предсказано, сбылось.

Мои кузены Манхаттани и их шикарные родители тоже имели своего Гуруджи, живущего на окраинах Бомбея. Они спрашивали его совета в отношении денег, собственности, в печали и радости. Молодой Гуруджи — ему было не больше двадцати пяти, и он проявлял свою экстраординарность, цитируя Гиту еще внутри материнского лона — молодой Гуруджи писал мантры пластмассовой шариковой ручкой на клочке бумаги, вырванном из школьного журнала, сворачивал их в маленькие записки и протягивал своим последователям. Мои кузены учились в Стенфорде и Гарварде и обычно разоряли банки, совершая мультимультимиллионные сделки. Но каждый раз, когда они возвращались домой из ночных клубов в Лондоне, Нью-Йорке и Бомбее, счастливые и в хорошем настроении, спокойно потратив сотни долларов на еду, выпивку, наркотики и добившись благосклонности мужчин и женщин, каждый из них клал свою записку в пустой стакан, наполнял его водой и выпивал залпом, прежде чем идти спать. Мокрую записку доставали, раскладывали сушиться на краю стола и возвращали в бумажник на следующее утро. Приняв божественное средство, они были защищены от всяческого вреда и награждены за каждое успешное предприятие.

Мой дядя говорил, а кузены повторяли: «В мире полно неизвестной силы. Зачем рисковать?»

Зачем рисковать?

Ведь происходит то, что всем хорошо известна Зачем рисковать? Каждый человек и любой священник, предсказатель, гуру, баба, астролог, тантрик, ясновидящий, чудак и ненормальный может получить ключ к твоей судьбе. Мы все знали правдивые истории об этом. Зачем рисковать?

Поэтому никто в Индии не рисковал. У всех был свой волшебный билет, спрятанный в заднем кармане. У всех был доступ к какому-то магическому средству.

Я боролся с этим всю свою жизнь, хотя, по общему признанию, прошедшие годы проделали брешь в моем глубоком цинизме. Я долго спорил со всеми, считая, что, если там есть великий бог, тогда его принципы плохо отрегулированы. Ему должны быть важны люди, их порядочность, которая проявляется каждый день, и ежедневное поведение. Зачем ему, чтобы вести верующих, снаряжать армию дешевых посредников в различных масках, каждый из которых извлекал при этом свою пользу? Зачем поощрять это поклонение и обдирание верующих?

Это было поведение второсортного властелина, а не великого бога.

И если нас вели к этому второсортному властелину, меня это не интересовало. С другой стороны, если он был настоящим МакКоем, тогда я поступаю правильно в отношении души и тела.

Я попаду в агностические объятия бога. Если он там есть. Если он достоин, чтобы к нему обращались.

Тогда никто мне не дал ответа, а сегодня — когда все закончится и ничто больше не имеет значения — я знаю ответ: это поклонение и обдирание не для могущественного Короля Донга, который сидит над нами всеми. Мы делаем это для себя, чтобы потренироваться в покорности. Или так должно быть.

Наши ежедневные тренировки в надменности.

Выгуливаем наше «эго», чтобы оно не потолстело. Четыре километра за сорок минут четыре дня в неделю — формула людей, следящих за сердцем. Семь преклонений за семь минут семь дней в неделю — формула людей, следящих за своим «эго».

Чтобы напомнить нам, что мы знаем только то, что ничего не знаем.

Но в то время алгебра моих верований подвергалась серьезной проверке. Перейдя из состояния скептика в состояние неверующего, я чувствовал, что готов к дальнейшим унижениям. От «Ничего не существует» до «Кто знает, может, что-то и существует». Я был действительно смущен этим переходом. До меня доносилось эхо годов резких споров, когда пробирался сквозь теории эмпиризма, рационализма и эволюции, — и гул звучал в моей голове. Я мог слышать, как Физз и я смеемся над идолами, которые заражали даже самых разумных из наших друзей, и удивляемся им.

И я вспоминал надменный голое моего отца: «Твое знание — это на самом деле полное игнорирование признанного».

Поэтому, зная о критическом состоянии, в которое я поверг жизнь Физз, я еще отчетливей сознавал растущий хаос моей собственной жизни. Но я не мог ни с кем об этом разговаривать. Что можно было сказать? Что я глубоко увяз в каких-то странных записях? Что разгадывание этих секретов стало единственным наваждением моей жизни? Но все было не совсем так. Что я видел галлюцинации каждую ночь? Что я ощущал чье-то присутствие? Что я чувствовал прикосновение этой женщины к моему плечу, когда сидел и читал? Что я видел ее в моей постели, когда спал? Что иногда я просыпался по утрам, чувствуя себя изнасилованным и выпитым до дна, обиженным и жаждущим новой встречи? Что я пытался отвлечься от всего этого, но просто невозможно было это сделать? Что я думал, что знаю, чье присутствие ощущаю? Хотя я не знал, что она хотела от меня. Я сопротивлялся соблазну, который пугал своей неосязаемостью и силой.

Что мне было сказать?

Что я могу покидать свое тело? Я чувствовал себя, как мой кузен, который встретил в лесу Парашурама, десяти футов высотой и с огромной секирой на плече, ищущего удобный случай, чтобы совершить еще одно нападение на кшатриаса. Мне хотелось посмеяться над собой и заставить себя выйти из комнаты. Мне нужен был удар по голове от Бабы Голеболе. Мне нужна была сотня ударов по голове от всех, кого я знал.

Но я никому не мог ничего рассказать.

И Физз могла только наблюдать в отчаянии.

Через несколько месяцев после покупки дома мы окрестили его и повесили мраморную дощечку на каменную колонну, которая поддерживала верхние ворота. Элегантным стилем траджаном старый мусульманский резчик в Халдвани высек надпись «Первые вещи», а под этой надписью итальянским шрифтом наши имена. Он в совершенстве скопировал мою распечатку, затем добавил кое-что свое. Росчерком внизу он поместил простой узор в виде веточки нима, красиво изогну-гой, пять листочков которой были выгравированы с особым изяществом.

Первые вещи.

Это было вначале.

До амбиций, до работы в офисе, до назначения на должность, до получения строк в журнале, до приобретения машины, до покупки дома, до брака, до страсти.

До страсти, до страсти, до страсти…

Чистота первоначальности. Целостность начала.

Любовь и желание.

Сердце и искусство. Физз и я.

Первые вещи.

Элегантным шрифтом траджаном.

Ирония заключалась в том, что теперь мы плыли по течению в мире последних вещей. Где фрукт разлагался на ветке, прежде чем расцветал. Где падающий с неба дождь сжигал все, к чему прикасался. Где воздух сушил легкие с каждым вздохом. Где у любви не было страсти, только воспоминание из другого времени.

Фпзз не знала многих вещей. Но она знала, что мое тело отвернулось от нее. Это разрушило узор, который был величайшей истиной и радостью нашей жизни.

Словно произошло жестокое предательство, появилась необходимость искать что-то другое.