"Наследство" - читать интересную книгу автора (Кормер Владимир Федорович)

Владимир Кормер

Наследство

Москва

2009

ББК 84Р7-4 К66

Оформление, макет — Валерий Калныньш

Кормер В.

Наследство. — М.: Время, 2009. — 736 с. — (Собрание сочинений)

ISBN 978-5-9691-0425-9 (общий) ISBN 978-5-9691-0426-6 (т. 1)

ББК84Р7-4

ISBN 978-5-9691-0426-6

9 7859 69 10426 6

XII ДОМ В ПОКРОВСКОМ

В электричке было много народу. Вирхов и Мелик стояли в тамбуре, тесно прижатые друг к другу, но разговаривать было неудобно, и они молчали.

Приехали, когда на улице совсем стемнело. Они вышли на заасфальтированную, слабо освещенную площадь, заставленную пустыми автобусами. Пройдя дворами, — это была городская часть поселка, с многоквартирными кирпичными домами и недавно выстроенными стеклянными магазинами, — они долго шли по шоссе вдоль линии, затем пересекли ее; по узенькой тропинке, не сразу отыскав, выбрались на дорогу к первому ряду дач и свернули в темный проулок.

Вирхов возлагал на сегодняшний вечер какие-то надежды. Теперь, когда это не состоялось, он не ждал от поездки ничего хорошего, хотя обычно ездил сюда с удовольствием — за наблюдениями, внимательно слушая, стараясь запомнить логику споров и выражения и мысленно возводя всех присутствующих в герои того самого, давно задуманного, но все никак не получавшегося романа.

Мелик тоже был чем-то раздосадован. Вирхов подозревал: тем, что снова не сдержался. В присутствии этого священника, явно желавшего найти для себя и для других во всем идеальную линию равновесия, не следовало столь резко говорить об атеизме; в конце концов это могло повредить Мелику в глазах того круга, куда он так стремился попасть.

Наконец Мелик устал молчать.

— Почему этот интеллектуализм так привлекателен для людей? — спросил он, как бы продолжая разговор с самим собой.

— Ты о чем?

— Да вот о том, что этот тип, Гри-Гри, — почему-то презрительно обозвал его Мелик, — сразу растаял. Беллармин, Беллармин… Черт знает что такое! Ну скажи честно, разве то, о чем спрашивали мы, не заслуживало большего внимания?

— Вообще-то он отвечал достаточно серьезно, — возразил Вирхов, пытаясь наружно сохранить объективность, тогда как на самом деле ему понравилось, что Мелик так ловко наименовал того. Он вспомнил, что Таня поехала домой с этим непонятным человеком, и внезапно вспыхнувший в том интерес к ней и ее знаниям стал казаться ему достаточно странен. — Но это, конечно, привлекает в хорошенькой женщине, — сказал он.

— Ну нет, — Мелик покачал головой. — Этого мне не хотелось бы думать. Иначе в данном случае все рушится. Хо тя и так-то все довольно глупо… В сущности, должно было быть по-другому. А получилась одна болтовня, и ни слова о деле. Что за безобразие! «Социализм, у нас тоже есть теневые стороны»!

— Да, они все социалисты… Это ведь не в первый раз такие споры с иностранцами… Скажи, а он точно?..

Мелик резко остановился и взглянул на него:

— А почему ты спросил?

— Как-то не похоже. Все эти речи, социализм, смерть Бога, Таня… Это что-то странное. Я, по совести сказать, представлял их себе не такими.

— Нет, это точно. Это он, думаю, специально. Они, знаешь ведь, ловят, присматриваются. У них своя политика, своя стратегия… А тебе показалось, что он говорил о смерти Бога не в символическом смысле?

— Мне? Я даже не знаю. Я так и не понял.

— Да… — протянул Мелик. — Кто знает, конечно…

— А откуда он вообще там взялся?

— Понимаешь, его привела к отцу одна знакомая… из наших. Я ее хорошо знаю тоже. — Он помялся, говорить или не говорить, как ее зовут, потом все же решил, что не сказать неудобно, Вирхов может обидеться. — Да… такая Мария Александровна. Не встречал никогда? Она двоюродная сестра одного покойного теперь уже епископа. Дама вполне достойная. Вообще близка к Патриархии. Там, конечно, дело не вполне чисто, — он не сдержал усмешки. — Может, она ему и не сестра была… Ну да это неважно. Важно, что в Патриархии ее знают и она пользуется влиянием. Насколько это возможно у нас. Разумеется, церковной политики она не делает. Но она получила кое-что от брата. Квартира, дача. Кормит хорошо. Надо будет тебя как-нибудь к ней свозить. Обстановка любопытная… какие-то племянники, пожилые девушки. Ну и вообще масса народу. М-да… Так вот, она и привела его. Нет, нет, она, конечно, вне подозрений, — замотал он головой, видя, что Вирхов сделал какой-то жест. — Тут, скорее, дело в другом, может быть, — сказал он, смущенно потерев лоб рукой. — Дело в том, что она, если уж говорить совсем честно, дура набитая, каких мало. Идиотка стопроцентная, хоть и добрый человек, — поспешно прибавил он. — Так что могла и не разобрать, кто он. Вот как… Но ведь, с другой-то стороны, мы этого проверить никак не можем!

Начался квартал летних дач, наглухо заколоченных, с окнами, закрытыми на зиму ставнями. Лишь впереди, где-то там, где проулок пересекала дорога, виднелся слабый фонарь да редко-редко из глубины участка пробивался тусклый огонек. Они миновали фонарь, отовсюду подступила чернота, и пасмурное небо без звезд гляделось светлее меж расступившихся наверху ветвей. Дорогу освещал не стаявший еще снег у заборов и ледяная корка в колеях. Мрак подступал волнами, все мерцало и двоилось, дорога уходила куда-то в сторону, и Вирхов с Меликом вдруг оказывались по щиколотку в осевшем снегу. Дачи слева кончились, там чуть бледнел осинничек.

— Черт возьми! — закричал вдруг ни с того ни с сего Мелик. — Весь ужас нашего положения в том, что мы ничего ровным счетом не можем проверить!

Провалившись еще раз, тяжело дыша, он схватился за сырые доски пошатнувшегося забора.

— Да, конечно, проверить трудно. — Вирхов понял, что мысль об иностранце не оставляла его.

— Трудно, — повторил Мелик, но не успокоился. — Невозможно! Вот ведь в чем штука. Причем, посмотри, невозможно уже не в трансцендентном каком-нибудь мире, где действительно все концы в воду и вроде бы все — остается одна вера… А невозможно именно здесь, у нас, «во времени и пространстве», — передразнил он Григория Григорьевича. — Здесь, на земле, по которой мы ходим и которую можем пощупать, мы ничего не знаем и ничего не можем узнать! Вот что хуже всего.

— Это и есть, наверное, то, что называется взаимопроникновением трансцендентного и нашего миров, — неуверенно сказал Вирхов.

— Ты думаешь? — вздохнул Мелик, отпуская забор и вычищая пальцем снег из ботинок. — Может быть, — сказал он, разгибаясь. — Я-то имел в виду более простые вещи. Но, может быть, ты и прав.

— Какие вещи?

— А такие, что это проклятая страна! — громким шепотом сказал Мелик, оглядываясь и пристально всматриваясь в темноту. — Да. Именно поэтому. Потому что это здесь ни в чем нельзя быть уверенным. Это здесь ничего нельзя узнать и ни в чем нельзя быть уверенным. Только потом что-то обрушивается на тебя, и ты даже не знаешь, откуда. Ничего не происходит, ничего не случается, а потом… Я не верю, чтобы в Англии, например, было так же.

— Ну а все-таки, как быть с этим, с Гри-Гри? — спросил Вирхов.

— А что все-таки? — ответил Мелик, подумав. — Он, безусловно, может быть кем угодно. Кто может поручиться, что мы не встретимся с ним очередной раз уже на следствии?.. Посуди сам, откуда я могу знать. Эта дура Марья Александровна… Хорошо еще, что не говорили лишнего. Это уж прямо Бог упас.

— Что именно?

— Да вот, что вышел такой оборот разговора.

— Вот как?

— Ну да. Я ведь думал поговорить с ним о наших делах.

— Да, вряд ли это стоило. Да им, наверно, этого и не нужно. Мало ли у них было за всю историю неприятностей, чтобы связываться с нами.

— Бог упас, — повторил Мелик немного по-бабьи. Дачи кончились и с другой стороны. Теперь нужно было пройти ельником, подняться к запруде; дальше мимо леса дорога вела к деревне.

— Все как в вату, — сказал Мелик, прислушиваясь к заглушённому сыростью звуку падавшей через запруду воды. Он прислушался еще, и в неясном свете тумана, стлавшегося над незамерзшей водой, Вирхову померещилось, что на губах его бродит усмешка. — Ха-ха-ха, — рассмеялся Мелик. — А ведь я жил здесь в детстве! Вот как странно бывает. — Ему, вероятно, хотелось сказать еще что-то, но он поспешно отогнал от себя эти воспоминания и угрюмо произнес опять: — Как в вату. Как в пропасть или как в вату. Все глохнет, любое усилие… Я не могу, так нельзя жить. Надо уезжать отсюда. А как отсюда уедешь? Угнать самолет? Жениться на еврейке, уехать на «историческую родину жены»? Не в этом дело. Уехать теперь как-то еще можно. Можно перейти границу. Можно жениться на еврейке. Можно угнать самолет. А что дальше?! Там-то мы ведь тоже никому не нужны! Слыхал, как Целлариус сказал вчера? — спросил Мелик. — «Средняя цена, средняя цена»! Это точно, между прочим. У него она есть, а у нас ее нету. На тебя это не произвело впечатления? А я запомнил. Проклятый жид. Это верно, у нас ее нету. Нужен капитал… Какой угодно. Чтоб был задел. Чтоб приехать туда не с пустыми руками, ты понимаешь? — сказал он страстно. — Денег нет, значит нужно паблисити… Но у нас, в нашем положении паблисити — это только сесть в тюрьму! Вот как! Замкнутый круг.

Он расхохотался, но тут же стих. Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться, они перешли шаткие, полуразваливающиеся, с обломанными перилами мостки через протоку.

— Это все так, но надо бы все же выяснить, кто он, — сам не зная зачем, упрямо повторил Вирхов. — А то какое-то сгущение, вчера Лев Владимирович, сегодня этот.

— А как проверить? В гостиницу к нему не пойдешь в нашей стране, не проверишь. И в Университет тоже, — зло отозвался Мелик, цепляясь за куст, потому что на скользкой дороге вверх по склону их снова начало заносить вбок. — Ну хорошо, — заключил он вдруг, снова становясь строгим и как будто сожалея, что наговорил лишнего.

Впереди меж редких деревьев на опушке показались огоньки Покровского — большое светлое пятно, обозначавшее площадь перед магазином рядом с разрушенной, ободранной церковью.

* * *

— Надо чего-нибудь взять, — предложил Мелик.

Они свернули к Покровскому, к магазину, и постояли в длинной безалаберной очереди местных, сошедшихся сюда из окрестных деревень, где не было своих магазинов.

Некоторые лица казались знакомыми. Какая-то старуха все приглядывалась к ним, но они сделали вид, что не замечают ее.

— Одну или две? — спросил Вирхов перед самым прилавком. — Ты как, постишься?

— Пощусь, но сегодня выпью, — почти беззвучно прошептал Мелик, так что Вирхов скорее догадался по движению губ, чем услышал.

— Давай, давай! — закричала продавщица с пьяным красным лицом. — Сейчас закрываем.

Очередь взволновалась и стала теснить их.

— На деньги, — протянул Мелик. — Бери, бери. У меня сегодня есть. Ты, наверно, и так протратился, а тебе теперь надо экономить.

Они взяли две бутылки, сунули их в карманы пальто. Мелик озирался по сторонам, печально посматривая на церковь, мимо которой они проходили, и отыскивая в темноте какие-то другие, известные ему одному приметы.

— Да, нелегко тебе будет с непривычки, — сказал он. — Надо тебя, может быть, где-то возле церкви устроить. Знаешь, сторожем каким-нибудь или в этом роде, келарником. Не хочешь попробовать?

Вирхов пожал плечами:

— Не знаю, надо подумать.

— Подумай, подумай, — сказал Мелик. — К этому не надо, конечно, относиться как к чему-то такому, что в корне изменит твою жизнь. Если ты захочешь, ведь всегда можно выйти.

— А как у тебя самого дела в этом плане? — осторожно поинтересовался Вирхов. — Что-нибудь получается?

— Пока что не очень, — сухо ответил Мелик. — Как-нибудь расскажу. Там много сложностей. Сейчас не хочется…

* * *

Дом их друзей стоял на отшибе. Большой, обшитый досками, он был построен на высоком фундаменте на склоне широкой ложбины, фасад его был заметно выше тыльной стороны; от этого дом казался почти двухэтажным. Впрочем, чердак его тоже был обжитой, летом и до самых холо дов в мансарде всегда жили.

Старый хозяин, построивший дом в конце двадцатых годов, куда-то делся во время войны; деревенские не могли сказать точно, — в самой деревне не осталось почти никого из прежних. Жену его помнили лучше, потому что лет пятнадцать назад она вдруг заявилась сюда умирать, заболев на Крайнем Севере чахоткой. По причине болезни ее чурались и не смогли выяснить всех обстоятельств жизни ее и мужа. Поговаривали только, что у них прятался в начале войны не то дезертир, не то беглый — их родственник. Говорили тоже, что старый хозяин был не то старовер, не то сектант.

Со смертью бывшей хозяйки в доме осталась только ее сестра, учительница местной школы, вышедшая теперь на пенсию. Она приехала сюда еще перед войной, и тогда же зять выделил ей две комнаты и построил особый вход. Там старуха и доживала свой век. Она боялась быть одна, а кроме того, хотя дом значился ее собственностью, но находился в ведении поселкового Совета, и Совет этот постоянно был недоволен, что одинокая старуха владеет целым домом. Поэтому она, в общем, охотно пустила к себе молодых людей. Мелик состоял с нею в дальнем родстве; он-то и указал им на Покровское и привел к старухе, которую называл тетей. Он обмолвился как-то раз, что с этим домом у него связано очень и очень много, но подробнее, что именно и как связано, никогда никому не рассказывал.

Из молодежи здесь в свое время поселились двое — сын Льва Владимировича Сергей и его троюродный брат по матери Борис. Ольгин племянник, Алексей Веселов, жил в самой деревне. Там прежде жил Григорий. Митя Каган сразу же поселился отдельно, в трех километрах отсюда, и преподавал в тамошней школе. Еще кончая свои институты, они все, кроме сына Льва Владимировича, одного за другим начали рожать детей; сейчас у них всех было уже по трое, а жена Бориса Ирина носила четвертого.

Старуха хозяйка относилась к ним безразлично. Хотя к ним почти каждый день кто-нибудь приезжал и часто пьяные гости орали, стучали кулаками по столу, плясали и пели песни, ей, вероятно, все же было не так одиноко и страшно. Но она вообще была человек странный. Даже к Мелику она относилась равнодушно; бывая здесь, он иногда заходил к ней или окликал ее, бродившую по двору в мужской шляпе и пиджаке или в шапке-ушанке и ватнике, всегда в длинной деревенской ситцевой юбке, из-под которой видны были сношенные грубые ботинки или кирзовые сапоги, она без улыбки отвечала, они перебрасывались несколькими не значащими словами, и он возвращался с кривою усмешкою, не объясняя, о чем они говорили, вздыхая только, что старуха совсем выжила из ума.

Жильцы не могли ее понять и к ней привыкнуть и немного заискивали перед нею, боясь, что она знает их нелепую, запутавшуюся жизнь, презирает и осуждает их за нее, но не смеет отказать им, чтобы не остаться одной.

Проверить, так ли это, было, однако, трудно. Старуха только окидывала их неподвижным пронзительным взором и уходила, и они не могли взять в толк, знает она или нет. Но это и вряд ли можно было понять. Они и сами толком не понимали, что тут можно знать, а что нет.

Сначала все шло отлично: они уехали — толстовство-ватъ, и немало удивили этим старших. Они сразу стали со старшими как бы на равных, и те тотчас признали это и ездили к ним в деревню как к друзьям, почти забыв о разнице в возрасте, и Хазин связывал теперь свои надежды и проекты уже с ними и тщеславно думал, что нравственность и воля были разбужены в этих мальчиках благодаря его непосредственному влиянию, его воле, его беспокойству. Летом, когда они переехали туда, все было хорошо. Лето стояло теплое, сухое, и хотя в двух семействах уже были дети, тяжести деревенского быта, страшного для непривычных городских — даже выросших в простых семьях и коммунальных квартирах, — еще не чувствовалось. Дети ползали по саду на одеялах, стирать можно было прямо у запруды, а готовили чаще всего на дворе, разводя огонь в вырытой и обложенной кирпичами ямке.

Осень тоже выдалась удачной, грибной. Вокруг было очень красиво, с крыльца вниз через овраг далеко и нежно светился золотом облетавший лес, и эта красота, которую они, горожане, впервые видели так долго, так близко, словно ободряла их и подтверждала им, что все правильно, все будет хорошо.

Ужас начался позже, с наступлением холодов. Старый дом не держал тепла; отсырев осенью, стены обрастали инеем, изо всех щелей и из подпола дуло. Они так и не могли протопить дом, несмотря на то, что пытались теперь поддерживать огонь в печке круглый день. Это все равно было нужно, потому что нужно было все время греть воду для стирок, для одной бесконечной стирки, и готовка, конечно, тоже теперь шла здесь же. Печка то и дело прогорала и выстывала; к тому же примерно с середины зимы они стали бояться, что у них не хватит дров на всю зиму, а срубить дерево в лесу, они знали, что не осмелятся, хотя план этот и обсуждался многократно, особенно подвыпившими гостями. От холода, сырости и сквозняков начались детские болезни, одна за другой, с небольшими перерывами, лишь только ветер менялся и задувал через поле, со стороны деревни. Надрывный плач ребенка и жуткие ночные страхи бессильных помочь ему, неопытных родителей, лишивших себя даже обычной помощи бабки, которая помнила бы хоть что-нибудь, что полагается делать в таких случаях, быстро изматывали их. Истощенные бессонницей, раздраженные, они являлись наутро в школу, туда, где от них требовалась осторожность и систематичность — в отношениях с коллегами не меньше, чем с детьми, — и, усталые, раз за разом срывались, допуская малоприметные, но важные ошибки, больше и больше сами все портя. Любопытство, которое они сперва возбуждали здесь, мало-помалу притуплялось. Сбитые с толку местные, и впрямь на какое-то время усомнившиеся: а может, в самом деле из этого что-нибудь получится? — теперь приходили в себя, видя бледные, тонкие, потерявшие выражение уверенности лица толстовцев, или, зайдя к ним домой, — их жен, зачумленных и угоревших от кухонного чада и рано закрытой печки. Стоя у порога, местные качали головами и уходили с чувством успокоенности, убедившись уже точно, что у этих ничего не выйдет, а у них самих останется все как было, жизнь будет течь как текла, как ей нужно, и эти, неведомо откуда и зачем тут взявшиеся, уйдут, исчезнут, словно и не появлялись никогда, и память о них забудется, как забылась память о прежнем хозяине этого дома. Сознание этой не то чтобы неизменности, но, скорее, непрерывности жизни, которая шла вокруг них по своим законам и не могла быть нарушена, рождало у местных гордость за себя, и это передавалось их детям, тоже быстро научившимся смотреть презрительно на приезжих. Они тоже, может быть, еще тверже, чем родители, вдруг поняли, что ничего не будет, из затеи этих ничего не выйдет, а в их собственной жизни ничего не изменится.

Но сами приехавшие еще долго спустя после того, как местным было все ясно, не осмеливались произнести даже не вслух, а про себя, одними губами эту простую истину об отъезде. Правда, и уезжать было особенно некуда: в Москве у них не было жилья, только крохотные, отрезанные от родителей углы да комнатушки, и надо было заново устраиваться и искать работу. Кроме того, летом все беды стали забываться, природа снова улыбнулась им, и они подумали, что смогут не только продержаться ради спасения чести кое-как еще зиму, но проживут ее гораздо лучше, совсем не так, как эту, набравшись опыта и приготовив все заранее. Их, однако, ждало еще новое, неизведанное и непредвиденное дело.

Лето было дождливое, и летом, где-то на переломе, начались женские измены — как дожди, однообразные и безостановочные, отнимавшие надежду на что-нибудь иное. Измученные, обозленные жены, чуть окрепнув в первые месяцы лета, мстили как могли за интеллектуальный обман, которым завлекли их сюда, и, словно предчувствуя новых детей, новые бессонные ночи, новые стирки и грязь, спешили взять хоть немного быстрого летнего счастья на теплой прелой лесной траве, совращая примером одна другую, наскоро меняясь мужчинами, подставляя мужьям своих подруг, и поспешно, на ходу придумывая ложь, которая была тем сложнее и несуразней.

Во вторую зиму женщины ходили беременные, но, кажется, не прекращали своих авантюр, и одному Богу было известно, от кого какие должны были быть дети. Тогда-то, оскорбленный, презирая до глубины души тех, кого он полтора года назад считал единственно близкими ему людьми, первым уехал Митя Каган, за ним летом — Григорий, а остальные прожили лето, осенью попытались отправить детей с женами в город, но там тоже надо было устраивать быт; начались скандалы с родителями, и вышло так, что еще одну зиму они все, главным образом женщины с детьми, мотались в город и обратно, вперед и назад, после скандалов и ругани, если не драк, и тут и там.

Переехав в Москву, они готовы были ненавидеть деревню, им было страшно вспомнить о ней, но, видно, что-то безудержно тянуло их туда, и следующим летом они сняли этот дом уже как дачу, на другое лето приехали снова; приезжали и зимой. Хозяйка по старой памяти пускала их за небольшую плату. Теперь, научившись зарабатывать деньги, они разохотились и даже поговаривали о том, чтобы купить этот дом (половину) себе в собственность. Старуха была согласна и уступала задешево, чуть ли не как дрова. Они уже договорились с сельсоветом и должны были вот-вот оформлять покупку, как вдруг дело по неизвестной причине застопорилось; зампредседателя, обещавший все сделать, стал бегать от них, и они не могли понять, где ошиблись.

С покосившегося крыльца без перил Мелик и Вирхов взошли в дом, в холодные сени с устоявшимся запахом керосинок. Не нащупав в темноте скобы, они потянули за отставший дерматин дверной обивки и перешли в другие, теплые сенцы, откуда слева вела крутая лестница на чердак, в мансарду, а дверь справа — в жилые комнаты. За нею были слышны детский плач и смех мужчины, подтрунивавшего над ребенком. Мелик, шедший впереди, наклонил ухо к двери:

— Это что же, Левка снова здесь?

— Кажется, да, — Вирхов в темноте наткнулся на него. Мелик трижды стукнул кулаком по косяку и дернул дверь.

— Это что, заперто?! — закричал он, встревожась, так как дверь не поддалась.

Он рванул еще раз, дверь отворилась. Они вошли в крошечную кухоньку, где беременная Ирина в замызганном переднике возилась у печки.

— Что, так постишься, что сил не стало? — спросила она, распрямляясь.

— А ты что в таких опорках ходишь? — огрызнулся Мелик, взглянув на ее ноги в разодранных и разрезанных валенках: у нее было варикозное расширение сосудов. — Смотри, как старуха скоро будешь.

— Ладно, иди, иди, — сказала она. — А ты, Вирхов, тоже хорош, подобрал себе приятеля.

Вся кухня была шириной в два шага. Дальше, через проем со снятой дверью и отброшенной сейчас, тоже замызганной занавеской, была комната, оттуда выглядывали сидевшие за столом гости: Ольга, Лев Владимирович и вчерашняя беленькая приблатненная девушка. Там был и еще кто-то.

Мелик уже вошел туда и, сняв пальто, бросил его на кушетку в углу; кроме стола, кушетки да тумбочки с радиоприемником, в комнате ничего больше и не было. Вирхов вошел следом. Под потолком горела лампочка без абажура. За непокрытым столом, где стояла лишь кастрюля с остатками супа, несколько граненых стопок и чашек да лежал прямо на столе искромсанный хлеб, сидели еще Григорий и сын Льва Владимировича, Сергей, с горлом, обмотанным шарфом. Дверь в другие комнаты была закрыта. Теперь она отворилась, и маленькая девочка с грязными босыми ножками появилась на пороге, щурясь на яркий свет.

Ольга, перегнувшись к ней, спросила:

— Тебе чего, Сашенька?

За дверью послышался стук еще одних детских ног, уже обутых; зареванный мальчик лет пяти — Леня, старший сын Ирины, высунулся оттуда и, схватив за руку, увел сестренку. Потом он вышел снова и, все так же хмуро оглядывая присутствующих глубокими, темными глазами с синими обводами вокруг, лег на кушетку, подперев голову рукой.

— А где прочие? — поинтересовался Вирхов.

Выяснилось, что Борис с Ольгиным племянником отправились в сельсовет узнавать насчет дома. С ними увязался и вчерашний именинник, утверждавший, что — по святцам — именины у него и сегодня тоже. Мелик удивился, что тот еще на ногах.

— Едва-едва, — сказал Сергей простуженно. — Я боюсь, что они его потеряют по дороге. Вы их не встретили? Их что-то долго уже нет.

— А именинника-то зачем пустили? — упрекнул Мелик. Ирина крикнула из кухни:

— Он, конечно, надеется, что ему удастся перехватить еще в магазине! У него рубль-то уж припасен!

Сын Льва Владимировича, Сергей, потупясь, сделал гримасу, изображавшую, что он улыбается. Здешние очень чтили его и то же самое — старшие. Он был способный лингвист, но его губило странное, несколько как бы заторможенное отношение к жизни, с немного печальным любопытством к элементарным, первичным, земным ее формам (Захар, конечно, уверял, что это буддийское). Сейчас Сергей был болен, это состояние было органично ему при его всегдашнем интересе к жизни тела, но одновременно как-то особенно унижен, обостренно ощущая здоровье каждого из присутствующих здесь и особенное здоровье своего неувядающего отца. Он сидел сгорбясь, глубоко запрятав подбородок в шарф, а зябнувшие руки — в карманы, ни на кого не глядя, и если начинал говорить, то лишь о том, как локализуется в нем его простуда, кочуя по зеву, гландам и бронхам из одного места в другое.

Мелик достал из своего и вирховского пальто, бесцеремонно стряхнув лежавшего на них мальчика, обе бутылки.

— Смот'рите, смот'рите! — закричал Григорий.

— Да, теперь напьемся, — заметил Лев Владимирович, посматривая на беленькую девочку.

— Если еще и те принесут, тогда — да. — Она курила и пускала дым кольцами.

За вчерашний вечер она поняла, что прежняя ее роль и повадка здесь не вполне подходят, ей хотелось быть уже другой и войти в эту компанию не приведенной для экзотики б…, а на равных с остальными, светскими и интеллигентными женщинами, но она еще не совсем представляла себе, что именно она должна делать, и держалась немного принужденно, присматриваясь и жадно запоминая, как ведет себя Ольга и что говорит Ирина, о которой она слышала, что та очень умна.

— Да, — неизвестно чему радуясь, подмигнул Лев Владимирович. — Деловые люди стали. У всех дела!

— Перестаньте! — воскликнула Ольга. — Они, быть может, зашли к Алешкиной хозяйке. Там девочка больна, — прибавила она боязливо, с тем выражением, с каким могла бы сказать это Таня.

Возможно, это было у нее подсознательное: ей все время хотелось спросить, почему они пришли одни, раз она знала, что они должны приехать с Таней. Наконец она не выдержала:

— Ну а как ваша поездка? Как святой человек?

— Ты о ком? — холодно спросил Мелик.

— Да о вашем, как его? отец Владимир Шапиро, так, что ли?

— Отец Владимир Алексеев, — надменно поправил Мелик.

— Все одно, — дерзко сказала Ольга. — Как его паства, все разбредается?

— Нет, не разбредается.

— Ну а тебе как? — не унимаясь, обратилась она к Вирхову.

Тот повертел в руке стакан с водкой.

— Я как-то не составил себе ясного мнения, — промямлил он. — Ничего, милый человек, — постарался он произнести насколько можно непринужденней.

Они выпили. Вирхов заглянул в кастрюлю; там на дне были остатки как будто уже прокисшего супа. Он не стал есть и отломил хлеба.

— А я, — начал Григорий с необыкновенно глубоким и сильным выражением, какое у него иногда бывало, — я не ве'рю, что священник русской П'равославной Це'ркви (…) вполне чист. Когда я стою в це'ркви, я пытаюсь заставить себя не думать, но последнее время не могу. Я знаю, что сошествие Духа Святого может быть независимо от земных дел, что орудием Святого Духа может стать последний каторжник… но для себя, когда я вижу эти довольные сытые лица, я не могу не сомневаться. Как могут эти люди общаться в своей Пат'риа'рхии с явными агентами КГБ, а потом совершать таинства?! Не теряют ли от этого таинства силу?! Ну вот скажи, — обернулся он к Мелику, — с канонической точки зрения таинства не теряют силу от того, кто их совершает?

— Это сложный вопрос, — ответил Мелик, — но если священник рукоположен по чину, то есть если рукоположение совершено прежде всего лицом, которое само обладает на это правом в силу апостольской преемственности, а вновь рукоположенный не нарушил ничем…

Григорий, не дослушав, махнул рукой:

— Не нарушил ничем! — он передернулся от отвращения и с ненавистью посмотрел на Мелика, собираясь еще что-то сказать; потом передумал и отвернулся, прикрыв глаза большими веками.

— Но тут дело, по-видимому, в том, — попыталась помирить их Ольга, — что мы все равно должны поддерживать эту Церковь, потому что, помимо нее, у нас нет ничего другого. Если мы хотим, конечно, чтобы все это (…).

Григорий секунду или две смотрел на нее неподвижным безумным взглядом, потом вскочил так, что она отшатнулась.

— Вот это и есть ложь, ло-о-жь! — завопил он истошным голосом. — Это самое страшное, что может быть, потому что мы этим обманываем себя! Мы договорились между собою что это так, мы приняли это условно, из внешних соображений, которые не имеют к религии никакого отношения! Это как сейчас в Из'раиле. Они тоже приняли это. Во имя интересов государства они согласились считать, что ве'рят в Бога!

— Ты-то откуда знаешь, согласились или нет? — спросил Лев Владимирович.

— Я знаю! — гневно крикнул Григорий. — Вон Алексей получил письмо от Фельштейна.

— Это какой Фельштейн? Тот самый?

— Из Таллина. Который играл с Алешкой на скрипке, — объяснила Ольга, — математик. Помнишь?

— Он уехал? — поразился Лев Владимирович. — Я не знал. Где же он сейчас?

— В Иерусалиме.

Григорий вымолвил это с трудом, как бы стыдясь заранее, что сам он все еще не там, и зная, что Лев Владимирович не упустит случая пройтись на его счет.

— Замечательно! — и в самом деле восхитился Лев Владимирович. — Вот видишь, и тебе надо ехать туда, а не валять дурака. Давно бы уже все там были, а вы все только языком мелете. Да, — вспомнил он. — Письмо. Так о чем же он пишет?

Григорий не ответил. — Ну все же.

Григорий с тоскою поднял круглые глаза, в которых постепенно, по мере того как он их подымал, разгоралось негодование:

— Он пишет, что был у Стены Плача… — У Стены Плача? Великолепно!

— …И стоял там на коленях, и молился.

— Так что ж в этом плохого? — удивился Лев Владимирович, окончательно с барскими или, вернее, актерскими интонациями.

— Плохого? — опять возвысил голос Григорий. — А плохого то, что ведь он не верит в Бога. Да, не верит! Ведь когда он был здесь, он смеялся над нами! Он гово'рил: «Неужели вы это серьезно?» Он говорил: «Неужели вы думаете, что это кому-нибудь сейчас нужно?» Так почему же он сейчас пишет «Х'рани вас Бог»? Какое он имеет на это право?

— Так, может, он обратился, — сказал Мелик.

— Да, это не доказательство, — согласился Лев Владимирович. — Подумаешь, вчера не верил, сегодня раскаялся и поверил.

— Нет, я знаю, что нет! — отрезал Григорий. — Я знаю его хорошо! П'росто, поехав туда, он согласился, как и все остальные, считать, что нужно думать так, а не иначе, нужно принять этот образ мыслей. Во имя победы, во имя единства государства… Но это не имеет ничего общего с Богом!

Остальные пожали плечами, и Мелик налил еще по одной. Снаружи хлопнула дверь, из сеней раздались по дому топот и шарканье неверных шагов.

— Это именинник, давайте выпьем скорее, — предложил Мелик.

В кухоньке послышался плеск воды и возня: именинник приставал к Ирине.

— Пойди, оттащи его, — сказал Лев Владимирович Вирхову.

Но Ирина уже сама выпроваживала того, толкая в спину, пока он не очутился на пороге комнаты. Мотая головой на слабой жирной шее, он попытался удержаться, схватившись за косяк, но она протолкнула его дальше на середину.

— Она очень строга, — сказал он, пуская пузыри толстыми ярко-красными на бледном опухшем лице губами. — Интересно, ко всем или только ко мне? Мне почему-то показалось… — Он, однако, не кончил, заметив Мелика и Вирхова.

— А, и вы здесь? П'рек'расно, п'рек'расно. — (Он передразнивал Григория.)

Он начал стаскивать пальто, его занесло в сторону, к кушетке, и он тяжело рухнул на нее, по счастью, мимо мальчика.

Увидя его, он еще раз пьяно удивился и закричал капризно:

— Эй, мальчик… как тебя там? Г'риша, Миша, ну-ка сними с меня ботинки!

Сергей передернулся. Мальчик по-прежнему мрачно, не обращая внимания на именинника, сполз с кушетки и сел, скрестив ноги, на полу, на куче затрепанных детских книжек, сваленных тут же.

— А где Алексей с Борисом? — спросил Лев Владимирович.

— Алексей пошел к своим бывшим хозяевам. Очень он им нужен! Он скоро придет. — Именинник попытался лечь ровно, но чуть не упал. — Я не мог там находиться. Там, по-моему, еще грязнее. Безобразие. Хозяин смотрел на него волком. Все местные, по-моему, нас ненавидят. В магазине нас чуть не убили. Да, да, вступилась продавщица. Я уже думал, конец. П'остая русская женщина.

— А где Борис, в правлении, в сельсовете? — поинтересовался Лев Владимирович.

— Ну их всех к че'рту, — сказал Григорий, придвигаясь к Вирхову. — Нет, ты послушай, я не прав?

— Наверное, прав, — сказал Вирхов.

— Все это имеет как бы два плана, — продолжал Григорий, одержимый навязчивой идеей, — план человеческий и план, который условно можно было бы назвать Божеским. В человеческом плане все правильно. Есть государство, которому мы сочувствуем, идет война, его нужно защищать всеми силами. Безусловно, все наши симпатии на стороне сражающегося Из'раиля. Здесь все верно. Но с другой, высшей точки зрения, они ведь защищают то государство, которое было разрушено Божьим П'ромыслом. Они строят как раз то, за что уже были наказаны. Ст'роят земной Ие'русалим, вместо того, чтобы строить Ие'русалим небесный… Может быть, Бог хочет этого теперь? Ведь их победа в войне — это чудо. Ее не могло бы быть, если б не вмешательство высших сил… Не знаю. Хорошо тому, кому все яс но. Когда я говорю это евреям, они меня хотят убить… Но я все равно не могу отрешиться от мысли, что здесь все очень похоже на то, что было две тысячи лет назад. Тоже война, причем такая же жуткая война. Ясно, что когда Он появился там тогда, они считали Его пораженцем. Если бы сейчас Он пришел снова, то разве было бы не то же самое?

— Давайте выпьем еще, — предложил Мелик. — Может, ты и прав. Нам это неизвестно. Неизвестно, и в этом ужас нашего положения.

— Давайте лучше споем, — откликнулся Лев Владимирович, кладя руку на спинку стула беленькой девушки и сзади кончиками пальцев касаясь ее плеч. — Споем, Валя. Эх, Хазина нет. Где Хазин?

— Да, где папочка? — спросонок закричал с кушетки именинник.

Беленькая Валя повела плечами, уклоняясь от прикосновений Льва Владимировича.

— Послушай, откуда она? — тихо спросил он у Григория.

— Это Меликова девка, — сказал тот.

Вирхов недоверчиво посмотрел, удивляясь скрытности Мелика: он никогда не слышал о ней от него и до вчерашнего вечера ее ни разу не видел.

— Правда, правда, — подтвердил Григорий. — Ну, разумеется, бывшая… поскольку он теперь думает о другом. Он на ней хотел жениться, потому что его иначе не рукоположат, но потом раздумал, решил, что она будет его комп'ро-мети'ровать. И сейчас ищет другую, а эту просто воспитывает.

Вирхову стало не по себе еще больше, он стал пьяно думать о том, насколько он бывает простоват. Об этом говорила ему когда-то мать и недавно еще одна его приятельница. Решив доказать себе, что он все-таки писатель и может анализировать людскую психологию, Вирхов шепнул Медику на ухо:

— Слушай, а мне кажется, что ребята нарочно ушли из дому, из-за нас! Они не придут, пока мы не уйдем. То есть пока все не уйдут.

— ?!

— Конечно, мы напоминаем им об их здешнем провале, они не могут нас здесь видеть.

— Чушь собачья! Они нас сами вчера приглашали. Да и Сергей здесь.

— Приглашали не они, во-первых, а бабы, они, известное дело, здесь с тоски дохнут. А Сергей сидит из-за отца, не может же он его обхамить совсем. Но, видишь, он даже глаз не подымает. Ему трудно на него смотреть.

— Вот насчет Льва Владимировича это ты верно говоришь. Это все из-за него. Но причина в другом.

— В чем?

— У меня есть кое-какие предложения. Я тебе скажу позже… Вытащив пальто из-под забормотавшего именинника, Вирхов вышел на кухню. Ирины здесь не было, он не заме тил, как она прошла в комнаты. На подоконнике возле элек троплитки он увидел сигареты, взял одну, отыскал спички и, закурив, вышел в сени; похлопал по перилам чердачной лестницы и отворил дверь на улицу.

Небо было все так же темно, лишь откуда-то с запада набегали светлые тучи и тянуло сырым теплым ветром. Шумели деревья. Вирхову чудилось, что поверх ровного сильного шума леса он различает мелкое трепетание ближних осин на краю оврага, но он не мог заставить, себя слушать внимательней, чтобы понять, правда ли это. Голова его кружилась. Сигарета быстро догорала на ветру. Он курил мало сейчас, неглубоко вдыхая дым, несколько раз потянул и бросил окурок в снег.

Вдруг сзади в сенях раздались шаги. Он подумал было, что это кто-то из женщин, может быть, та же беленькая, но в следующее мгновение понял, что, конечно, идет мужчина. Дверь распахнулась. На крыльцо вышел Дев Владимирович в своей драной шубе, которую он, как и вчера, не мог надеть сразу из-за оторванной подкладки. Вид у него был, однако, не вчерашний, а совсем другой — собранный и энергичный.

— Что, снова сорвалась? — все-таки спросил Вирхов.

— Небось эта не сорвется! — ответил Дев Владимирович. — Пойди займись ею, а то эти богословы ей уже остое…нили.

— А ты куда же?

— А у меня дела.

— Какие дела? Ты что, с ума сошел?

— Нет, нет, — Дев Владимирович как мальчик прыгнул с крыльца и юркнул в калитку. — Я скоро! — крикнул он издали, уже от угла участка.

Вирхов постоял, недоуменно всматриваясь во мрак: ему показалось, что Дев Владимирович взял правее и пошел не в деревню, а вдоль оврага к поселку.

Позади опять раздался поспешный топот. Взъерошенный Мелик в рубахе высунулся из сеней наружу.

— Ты что тут делаешь? — сказал он Вирхову.

— Да вот, Дев Владимирович у нас спятил.

— А что такое?

— Побежал куда-то. Дела, говорит. Я думал, он опять в магазин побежал, но вроде бы взял правее, в поселок. Может, дорогу забыл.

Лицо Мелика сделалось тревожным.

— Вот как? — сказал он, выходя на крыльцо и тоже всматриваясь в темноту, туда, где от развилки тропинка забирала в поселок. — Это интересно. Видишь, тут все неспроста. Что-то происходит. Я же тебе говорил. Это он в лесничество пошел, больше там ему идти некуда. А зачем?

Вирхов засмеялся:

— Слушай, что мы все гадаем: что происходит? зачем? Все разговариваем, разговариваем. Пошел бы за ним да и посмотрел, куда он идет, к кому и зачем. И все было бы просто.

— Ты так думаешь? — спросил Мелик нерешительно, затем внезапно сорвался с места, тоже прыгнул через все ступени вниз, рванул калитку и понесся как был, в рубахе, туда, куда указал ему Вирхов.

Вирхов на крыльце зашелся от смеха, потом опомнился: ему стало стыдно, что он так по-свински спровоцировал Мелика начать слежку за человеком, который считал их своими друзьями, вообще начать слежку. «Но ведь это же для романа, — успокоил он себя. — Для романа это было бы важно. А то ничего не происходит. Одни разговоры, и никакого дела». Он опять засмеялся, но уже тихо и коротко: тотчас же ощутив страх, что пьяная шутка может повлечь за собой какие-нибудь неожиданные последствия, когда уже ничего нельзя будет исправить. «И потом… как же ничего не происходит? А этот тип из ордена? Ведь если это так, то это черт его знает чем может кончиться!» Вирхов почувствовал теперь самый настоящий страх и бросился догонять Мелика.

Он столкнулся с ним почти у самого поселка. Не обращая внимания на холод, еще не остыв от бега, тяжело дыша, Мелик брел обратно.

— Не нашел, — сказал он. — Не знаю, куда он делся. В лесничестве никого нет, заперто. Как в воду канул. Может, он все-таки в деревню пошел?

— Может быть, и так. Я, наверно, ошибся. Несколько пришибленные, они вернулись в дом. Льва Владимировича не было. Он пришел только через час.

— Где это ты был? — накинулся на него Мелик.

— Да так, гулял, надо же воздухом подышать, — отвечал Лев Владимирович, усмехаясь как-то, пожалуй, нехорошо. — С теткой твоей беседовал…

У Вирхова даже мелькнуло подозрение, что Лев Владимирович мог видеть за собой их слежку. «Видел или нет?» — стал думать он, пытаясь определить это по лицу Льва Владимировича. Но заниматься наблюдениями уже не было сил.