"Старшины Вильбайской школы" - читать интересную книгу автора (Рид Тальбот)

VI СУД

Паррет был любимым наставником в Вильбайской школе. Он был из Кембриджского университета, где, как известно, спортивные упражнения в большом ходу, и его-то влиянию и примеру была обязана вся школа и в особенности его собственное отделение своим искусством во всех гимнастических и спортивных играх. Он был самым терпеливым из «дрессировщиков». Все свое свободное время он отдавал на общую пользу. Каждый день после обеда его можно было встретить одетым в костюм для гимнастики или на берегу реки, откуда он громким голосом давал наставления неопытным гребцам, или на лугу — играющим в крикет, или на руле лодки — управляющим парусной эскадрой. Нельзя сказать, чтобы школьники отдавали должное своему наставнику за все то самопожертвование, с каким он принимал участие в их забавах; он умел делать такой вид, как будто сам наслаждается добровольно принятым на себя трудом, так что даже самые безнадежные из лентяев, с которыми он бился, не подозревали, что возня с ними доставляет ему, в сущности, очень мало удовольствия. Впрочем, мистер Паррет был вполне вознагражден за свой труд общею любовью воспитанников, которую он высоко ценил, и нигде не был он так популярен, как между младшими воспитанниками своего отделения. Можно себе поэтому представить, каково было отчаяние пятерых мальчуганов после приключения на реке и с какими вытянутыми лицами явились они в назначенный час в комнату учителя.

Мистер Паррет сидел за чаем.

— Войдите, — сказал он, услышав стук в дверь. — А, вот это кто!.. Я вас встретил на реке сегодня после обеда. Все, кроме одного, из моего отделения, как я вижу.

— Да, сударь, все, кроме меня, из вашего отделения, — повторил Тельсон, спеша скорее высказать то, что он решился сказать учителю. — Это моя вина, что так случилось: я вышиб у вас весло и…

— Нет, вина моя: я правил рулем, — перебил его Парсон.

Учитель едва удерживался от улыбки, глядя на серьезные, умоляющие лица маленьких преступников.

— Быть может, это моя вина, что я не обернулся вовремя и наткнулся на вас? — спросил он.

— Нет, сударь. Если бы вы и обернулись, это ничему бы не помогло: мы опрокинули вашу лодку нарочно, — отвечал добросовестный Тельсон.

— Как нарочно? — переспросил учитель, сомневаясь, хорошо ли он расслышал.

— То есть мы не знали, что это вы, — поспешил поправить товарища Парсон. — Мы думали, что это кто-нибудь из отделения директора. Мы не сделали бы этого, если бы думали, что это вы…

— Это правда, сударь, мы бы этого не сделали, — раздался дружный хор.

— За кого же вы меня приняли?

— За воспитанника из отделения директора.

— За кого именно?

— Ни за кого в особенности — вообще за кого-нибудь из директорских.

— Гм!.. Любопытно, за что вы так рассердились на отделение директора? Что оно вам сделало? — спросил заинтересованный учитель, откидываясь на спинку стула и отодвигая от себя чашку.

Вопрос затруднительный, однако отвечать было надо. Парсон покраснел и сказал не совсем твердо:

— Отделение директора… там все такие дрянные мальчишки, сударь.

Тут Тельсон больно ущипнул своего друга. Тот принял предостережение и поспешил поправиться:

— То есть не то что дрянные, а только они нас не любят… и мы их не любим.

— Почему же вы думаете, что они должны любить вас? — спросил учитель.

Мальчики стали в тупик. Они ни разу не задавали себе этого вопроса и, не имея готового ответа, молчали.

— Выслушайте меня, — сказал мистер Паррет. — Я недоволен вами и накажу вас. Я сержусь на вас не за то, что вы меня опрокинули. Вы говорите, что сделали это по ошибке, и я вам верю. Я накажу вас и не за то, что вы опоздали к перекличке, — это дело старшины. Я накажу вас за то, что вы ссоритесь с товарищами. Мальчики, которые сами всем надоедают, а потом жалуются, что их не любят, не могут быть терпимы в порядочной школе. Счастье еще, что ваша глупая выходка кончилась так благополучно, — могло выйти гораздо хуже. Вот вам наказание: всю следующую неделю я вам запрещаю кататься по реке, а до конца учебного года вы будете ходить на реку только с разрешения старшины или с кем-нибудь из старших. Можете идти!

Мальчики повернулись было к двери, как вдруг учитель прибавил:

— Тельсон, Парсон и Лаукинс, останьтесь на минуту.

Три мальчика стали у стола, недоумевая, что им еще скажут. Учитель обернулся к ним с каким-то новым выражением в лице и спросил другим, «добрым», как подумал Парсон, голосом:

— Если не ошибаюсь, это вы трое бросились за мною в воду?

— Мы, сударь. Парсон бросился первым, — отвечал Тельсон.

Учитель встал с места и, ни слова не говоря, пожал руку каждому из мальчиков, к их величайшему удивлению.

— Теперь можете идти. Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, сударь, — и мальчики вышли.

Идя вдвоем в школу по длинному коридору, Парсон и Тельсон долго не находили слов для выражения своих ощущений. Наконец Тельсон сказал:

— Какой странный этот Паррет!

— И добрый, — прибавил Парсон.

— Да. А с катаньем по реке приходится-таки проститься на целую неделю… Ужасно досадно!

— Да. А потом изволь всякий раз спрашивать разрешения. Уж лучше совсем не кататься, — заметил Парсон.

— Что-то скажет нам завтра Риддель? Разбранит только или расправится тростью, как делал Виндгам? — спросил Тельсон.

— Где ему! Не решится… Вернее всего, что оштрафует проклятыми стихотворениями. Ох, уж эти мне штрафы! На этой неделе я заслужил целых четыре.

— А я три… Ну, да что вперед загадывать! Авось все обойдется: утро вечера мудренее.

На этом философском замечании друзья расстались. Парсон прошел в свой дортуар, а Тельсон отправился в свое отделение через двор, где ему пришлось пустить в ход всю свою ловкость, чтобы не попасться на глаза двум классным старшинам, которые ходили по двору «нарочно», как был уверен Тельсон, чтобы проследить за ним. В этом он, однако, ошибался: классные старшины — Джилькс из отделения директора и Сильк из отделения Вельча — вышли просто подышать воздухом и потолковать на свободе и в эту минуту вовсе не думали о Тельсоне.

— Я его ненавижу, — говорил Джилькс.

— Кого только ты не ненавидишь! — засмеялся на это Сильк.

— Это правда, я многих не люблю, но ни к кому не чувствую такой антипатии, как к Ридделю.

— Положим, Риддель несимпатичен, но не знаю, можно ли его ненавидеть — он такой смирный…

— В том-то и горе, что он смиренник! Я дорого бы дал, чтобы подметить за ним какой-нибудь грешок и отплатить ему за его противное важничанье… Как ты думаешь, что он раз сделал, когда еще и не воображал, что будет старшиной? Он прочел мне проповедь перед целым классом.

— За что?

— За то, что я бранился… Положим, довольно крупно, но вовсе не с ним, а с другим. Какое ему дело до того, как я выражаюсь?

— Ведь и Виндгам не позволял браниться, — заметил Сильк.

— Правда. Но Виндгам имел на это право.

— Что же сказал тебе Риддель?

— Уж я теперь не помню. Он сказал… Ну, словом, он сделал мне форменный выговор, как какому-нибудь мальчишке…

— Ха-ха-ха! Это на него похоже, — засмеялся Сильк. — Я согласен с тобой: в сущности, он нахал, хоть и из тихоньких.

— Ну, да я приму меры, чтобы это не повторялось, — сказал Джилькс. — Пусть только попробует еще раз сунуть нос в мои дела, уж я его проучу.

— Что же ты сделаешь?

— Поколочу его.

— И сделаешь глупость. Уж если ты хочешь расквитаться с ним, то лучше расквитайся его же монетой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вот что: следи за ним хорошенько, пока не поймаешь его на чем-нибудь таком… словом, на чем-нибудь недозволенном, и тогда…

— В том-то и дело, что этого тихоню не поймаешь — он страшно осторожен, — перебил Джилькс.

— Конечно, с его стороны очень невежливо не дать нам случая подкараулить его, когда нам этого хочется, — засмеялся Сильк. — Но это ничего не значит. При всей его добродетели не может быть, чтобы за ним не водилось каких-нибудь провинностей. Ты только следи в оба. Тебя он не заподозрит, так как ты в одном с ним отделении, и рано или поздно мы все-таки подставим ему ножку.

— Пожалуй, что ты и прав. С этого дня я начинаю караулить. Кстати, Ферберна я тоже недолюбливаю: ты ведь знаешь, они с Ридделем друзья, одного поля ягодки!

— А Ферберн чем тебя обидел?

— Он на меня злится. Как тебе известно, он капитаном в нашей шлюпке, и я знаю, что он решился во что бы то ни стало исключить меня из числа гребцов.

— За что?

— Он говорит, что я ленюсь.

— Однако я слыхал, что на вашей шлюпке состав гребцов очень хорош, несмотря на отсутствие Виндгама, — сказал Сильк.

— Отличный. Но, разумеется, если я останусь в шлюпке, я постараюсь, чтобы она не взяла приза, — отвечал Джилькс.

— А, понимаю! Верно, ты, как и я, держишь пари на деньги за шлюпку Паррета?

— Нет, пари я не держу, но все-таки хочу, чтобы выиграла шлюпка Паррета, потому что в ней Блумфильд. Если шлюпка Паррета возьмет приз, то будет больше шансов, что на будущий год Блумфильда назначат старшиной. А при нем нам, классным старшинам, будет сущее раздолье.

— Это правда, Блумфильд малый покладистый.

— Его легко водить за нос: стоит только польстить ему вовремя, — подтвердил Джилькс.

— Эге! Да мы с тобой, я вижу, пара! Умеем обделывать свои делишки, — сказал Сильк, и сказал правду: оба они были на дурном счету как у учителей, так и у товарищей, и недаром, как увидит читатель.

На другой день между классными старшинами происходил такой разговор.

— Знаете, джентльмены, кажется, я нашел выход из трудного положения! — воскликнул радостно Ашлей. — Если нам велят называть старшиной Ридделя, ничто не мешает нам считать старшиной другого.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он хочет сказать — и, по-моему, это мысль недурная, — что если Блумфильд согласится взять на себя обязанности старшины, то мы будем обращаться к нему со всеми школьными делами, и раз это будет признано всей школой, то все пойдет так, как будто бы Блумфильд был назначен старшиной, — объяснил Гем мысль Ашлея.

— Конечно, я готов быть полезным школе, но навязываться в старшины мне не хотелось бы, — сказал Блумфильд, до сих пор молчавший.

— Тебе и не придется навязываться — это уж наше дело, — отозвался Ашлей.

— Если после всего случившегося ты согласишься принять старшинство, то, конечно, вся школа будет просить тебя об этом.

Блумфильд не мог противостоять лести. Раз ему говорили, что в нем заключается последняя надежда школы и что он поступит добродетельно, интересуясь делами школы после той несправедливости, какую проявил по отношению к нему директор, он чувствовал, что должен пожертвовать собой и тем отблагодарить своих поклонников.

— Тебя школа уже считает старшиной, — заметил Гем. — Слышал ты, как вчера на реке «мартышки» кричали тебе «ура»?

— Слышал.

— Ясно, что тебя будут слушаться больше, чем всякого другого.

— Я знаю, что в отделении директора многие думают то же, что и мы, но все они так пристрастны к своему отделению, что скорее помирятся на Ридделе, нежели допустят, чтобы старшиной был воспитанник из отделения Паррета, — сказал Типпер.

— Тем не менее настоящий старшина все-таки из отделения Паррета, — сказал Вибберлей. — Я с нетерпением жду гонок: после них все выяснится.

— Понятно. Когда наша шлюпка возьмет приз, директорские поневоле присмиреют.

— Еще неизвестно, чья шлюпка возьмет приз, — заметил Блумфильд. — Директорские тоже хорошо работают.

— Работают из-под палки, — сказал Гем. — Я скорее готов держать пари за шлюпку Вельча, чем за директорскую. У них только один Ферберн относится к делу как следует. Я еще удивляюсь, как они не взяли гребцом Ридделя…

Все расхохотались при одной мысли о подобной нелепости. Затем, потолковав минут пять в том же духе, общество разошлось.

— Кстати, — сказал Гем Ашлею, — когда они выходили, — завтра открытие нашего школьного парламента. Я думаю предложить в президенты Блумфильда. Поддержишь ты меня?

— Само собой, — отвечал Ашлей.