Владимир МАЛЯВИН В СУХОМ ОСТАТКЕ

Истории было угодно сделать Балканы полем столкновения великих мировых цивилизаций: католической, православной, исламской. Настоящий мир в миниатюре! Оттого же на Балканах, быть может, решается судьба всего мира. Сегодня, спустя десятилетие после окончательной гибели Югославской федерации, её бывшие республики заново осмысляют свою историю и примериваются к своему месту в будущей Европе. Кто из жителей этого континента, да и, пожалуй, всего мира может претендовать на роль беспристрастного судьи их споров? Возможно, тут как раз тот самый случай, когда право судить даёт именно неравнодушие к историческим событиям. И судить приходится "по гамбургскому счёту", пытаясь выявить сокровенный смысл истории, самый дух культурных традиций. Но как ни отвлечённы мои заметки, они основаны на впечатлениях от поездок по бывшей Югославии и вполне конкретных разговоров с её жителями.

КНУТ И ПРЯНИК ЕВРОСОЮЗА

Близость Ватикана и владычество Австро-Венгрии над северной частью Балкан сделали своё дело: Словения и Хорватия стали почти чисто католическими странами. Не будем сейчас спрашивать, как это произошло. Спросим лучше, почему так случилось? Почему католический мир мог из века в век наращивать свой Drang nach Osten и притом не обязательно военным путем? За ответом не надо далеко ходить. Европа всегда привлекала и сегодня привлекает не только тех же сербов, болгар и даже албанцев, но и русских и в особенности людей образованных среди них. А привлекает она своим твёрдым уважением к правам и собственности граждан, а если совсем по существу, то, я бы сказал, твёрдой верой в существо, прозванное "человеком разумным". Все очевидные прелести европейской жизни с её терпеливо выпестованной "цивилизованностью" – только след- ствия этой веры в человеческий разум. Кое-кто в России хотел бы представить такое внимание к гуманитарному измерению жизни пустяком и излишеством на фоне "великих проблем века". Но у этого пустяка глубокие корни, и именно он держит на себе, предохраняет от эрозии почву европейской жизни – пусть "буржуазной", но комфортной, т.е., согласно исконному значению этого слова, дающей утешение не просто в жизненном комфорте, а в чувстве человеческого достоинства. Итак, сначала комфорт души, а уж из него почти сам собой выйдет комфорт быта, но никак не наоборот.

Достигается это ценой дисциплины и дрессуры, которая большинству русских кажется бессмысленной и бездушной. Тем не менее, европейский комфорт – отличное средство шантажа для народов, желающих приобщиться к нему. Евросоюз в наше время бесцеремонно этим шантажом пользуется, но кто осудит его за это?

Европа привлекательна для всего света тем, что, открыв мир и войдя в него, она сделала его единым благодаря тому, что позволила сосуществовать в нём разным точкам зрения. Европейская толерантность вмещает в себя религию и светские ценности, революцию и консерватизм, не говоря уже о культурном разнообразии. Европа даже научилась вырабатывать в себе свои антитела, иметь иммунитет против собственных духовных недугов. Она, одним словом, живёт превозмоганием себя и на этой открытости себе выстраивает очень последовательный в своем роде союз не столько культурного, сколько, так сказать, проектно-инженерного свойства. Недаром вокруг столько разгово- ров об "архитектуре" и "конструкциях" Евросоюза. Есть ли тут свои подводные камни и риски? Да, есть. Самоотрицательность Европы вступает в противоречие с её стремлением к рациональному самоопределению и грозит придать последнему чисто формальный, имитационный, игровой характер.

Сегодня европейский мир имеет антитезу (возможно, только игровую) даже собственным гуманистическим идеалам. Он расколот на "включённых" и "исключённых" и плодит символических перевёртышей: телекоммуникации, которые убивают в человеке социальность, и насилие, которое выражает сплочённость асоциальных элементов. Культ различия становится догмой и позой. "Единая Европа", едва родившись, стала странно отсвечивать какой-то не-Европой, в ней бродит призрак нового варварства. Нахлынувшие в неё иммигранты, отчасти и её новые сквалыжные члены, суть только симптом этой зловещей – зловещей именно своей симулятивностью и склонностью к самомистификации – метаморфозы.

Современный европейский самообраз, создаваемый "деконструкцией" и "симулякрами", подобно фейерверку, ослепляет и оглушает своей... пустотой. Он лукаво ускользает от самого себя, не способен себя принять, потому что его внутренний предел есть смертельное жало мыслительной тавтологии, за которой следует взрыв насилия и обращение духа в прах, однажды уже пережитые европейцами в форме тоталитаризма и до смерти их напугавшие. Одним словом, европейский мир уже не в состоянии обосновать принципы гуманитарной мысли, к которой он традиционно апеллирует.

В своей экспансии католическо-протестантско-светская Европа всё больше замыкается в себе. Риски потери равновесия между её самоотрицанием и самоопределением всё растут. Встреча с балканскими странами, прежде всего Сербией и Албанией, станет для неё моментом истины. И пока невозможно предвидеть, чем она обернётся для Евросоюза.

СЕРБИЯ

Не могу отделаться от впечатления, что, по крайней мере, в случае с Сербией в панславизме заключено гораздо больше истины, чем принято думать сегодня. Сербия, конечно, не Россия. Достаточно напомнить, что произошедшие почти одновременно битвы на Куликовом и Косовом поле предопределили прямо противоположные векторы их истории. Тем не менее структурно и типологически сербское и русское самосознание поразительно сходны. Есть параллели принципиальные. Первая сербская династия Немановичей, создавшая средневековую Сербскую империю, пришла с католичес- кого Запада.

(Династия Неманича. Неправда, что она пришла с католического Запада. Это была местная знать. Это правда, что Стефан Неманя, который родился в Подгорице, крещён по католическому обряду, но это потому, что тогда на данной территории не было православных священиков. Потом его крестили и по православному обряду. Он имел титул великого жупана. Правда и что его сын Стефан Неманич стал королём, получив корону от папы, но он всё же был православным и это был стратегический жест.) Возвышение было оборвано многовековым турецким игом и натиском католической Австро-Венгрии с севера. Очень похоже на русскую историю, в которой русская Земля, как женственное начало, уступает себя западническому Царству, облекаясь в косвенные, превращённые формы идентичности. Если власть в России становится "демонстрацией инаковости" (Р.Вортман), то земля русская оправдывается её небесным прообразом – Святой Русью.

В Сербии, как и в России, народный дух ищет себя в чём-то ином и чужом себе, по сей день мечется между западничеством и почвенничеством. Национальная идея остаётся больше мечтой, чем реальной мобилизующей силой. В отличие от русских сербы не объеди- няют под своей эгидой народы, но как бы буквально воспроизводят логику самоотчуждения, выделяя из себя всё более отдаляющиеся от них этносы: хорватов, босняков, македонцев, теперь уже и черногорцев... В любом случае история Сербии, как и история России, – неразрешимая драма. И главная пружина её драматизма кроется в сопряжении славы (всё-таки самый могущественный народ на Балканах) и смирения, заданного уже родовым моментом сербской истории. Этот присущий в особенности православным народам инстинкт смирения – не столько биологический, сколько именно нравственный – подарил нам расцвет Православия в поздний период монгольского ига. Он позволил сербам выжить под турками, помогает им выживать и сегодня, в пору смятения и разброда.

Краеугольный миф сербской истории – легенда о царе Лазаре, которому накануне битвы на Косовом поле Богоматерь прислала послание с вопросом: "Какое царство ты хочешь: небесное или земное?" И Лазарь выбрал небесное, ибо оно вечно, а всё земное эфемерно. Оставим сентиментальность. Настоящую безопасность и победу (именно: спасение) только и дарит икономия смирения, воспитывающая необыкновенную чувствительность духа, способность в благодатном покаянии заглянуть в самый исток опыта (разве не сказано: "Царствие Божие – внутри вас") и, следовательно, способность упреждать события. Это умение нельзя добыть расчётом и рассуждением. Но оно доступна наказанному за гордыню и прошедшему путь искупления.

Западноевропейцы обычно видят в православной цивилизации образ архаического "подполья души" и высокомерно отворачиваются от него. Но разве не очевидно, что православный мир обладает своим опытом духовного роста и в целом устроен сложнее и тоньше западного миросозерцания? Что славяне лучше понимают "просвещённую Европу", чем та – славян, и, не находя понимания на Западе, начинают перед ним "валять Ваньку"? Европейцы украдкой посмеиваются, но в действительности кто над кем здесь смеётся?

АЛБАНИЯ

Албанцы – уникальный в своём роде народ и национализм его уникальный, апеллирующий к доисторическому прошлому, к мифической "памяти незапамятного" без привязки к мифологической или даже бытовой традиции. Да и как привязать, если албанцы глубоко разделены и по конфессинальному признаку, и по языку, и по культурному укладу, а письменные памятники до 16 века отсутствуют? Но такая позиция имеет для албанцев и большие удобства: можно объявить своей территорией хоть все Балканы, не обращая внимания на собственную разобщённость. Все культурные памятники Косово, согласно убеждению не только албанских обывателей, но и албанской Академии наук, – тоже от албанцев, а если что среди них и разрушено, то исключительно из-за военных действий или самими сербами. Горячка мифотворчества с чистого листа не даёт албанцам сомневаться в своей правоте. Ещё ни один из них не был замечен в такой слабости. И теперь Гаагский трибунал оправдывает албанских военных преступников только по причине отсутствия свидетелей обвинения: среди албанцев таковых не сыщешь, а сербы мертвы (нет, конеч- но же, не все, есть свидетели; но самое важное то, что сами албанцы не смеют давать показания против своих, хотя знают, что были преступления). Национализм забытой-выдуманной старины удобно сочетается с амнезией постмодернистской повседневности, а то и другое – с желанием прилепиться к какой-нибудь имперской машине. Любовь к Османам ещё можно объяснить религиозным фактором. Труднее понять, почему в годы Второй Мировой албанские националисты прославляли глобальные устремления итальянских фашистов (оккупировавших тогда Албанию), а в наши дни готовы "идеологически разоружиться" перед американским и еэсовским империализмом. Тактическая уловка или свойство натуры? Скорее, искреннее преклонение перед силой, подсознательная (а может, и сознательная) завороженность насилием, ведь насилие – единственный способ разрешить врождённую национализму проблему дистопии, разлада между прошлым и настоящим, а равным образом неминуемого присутствия в себе "другого".

Повадки албанских националистов имеют, конечно, свои социальные причины. Албанская цивилизация вообще выросла, главным образом, из уклада воинов-горцев, и традиции мужских союзов, прославляющие личную доблесть и безусловное повиновение старшим, играют в ней определяющую роль. Между прочим, знаменитая итальянская мафия на Сицилии во многом обязана своим происхождением албанским переселенцам. Такая цивилизация, где ценится не рефлексия, а смелое до беззакония действие, прививает вкус к технической эффективности (сами технические средства, конечно, заимствуются извне) и обладает колоссальным потенциалом к экспансии, причём в виде, говоря современным языком, замкнутых "сетевых сообществ". Албанская диаспора – одна из самых обширных и влиятельных в мире.

Понятно, что женщина у албанцев традиционно исключена из публичной жизни, хотя именно она ведёт хозяйство и воспитывает детей – как правило, многочисленных. И подобно тому, как женщина является невидимой основой албанского социума, весь этот социум остаётся "неопознанным расползающимся объектом" на геополитической карте мира. При этом проникновение албанцев в соседние страны есть, скорее, чисто эмпирический факт, лозунг Великой Албании не наполнен никаким идеологическим содержанием. Однако верно и то, что соседство православных сербов с их проповедью смирения, культом Богородицы и почитанием учёности (в лице хотя бы святого Саввы – просветителя Сербии) служит особенно раздражающим фактором для албанского мира.

АДРИАТИЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Есть на Балканах и ещё один культурно-исторический уклад, представленный портовыми городами-государствами, среди которых первенствует Дубровник, а за ним идёт целое семейство поддубровников, уменьшенных копий этой морской республики: Герцог-Нови, Котор, Будва, Ульцинь. Их общая мать – венецианская торговая империя, оплот католического влияния в этих местах. Балканы и вообще являются цивилизационной периферией, а адриатическая культура есть плод уже почти сознательного культивирования периферийности. Как природа отдыхает на детях, так многострадальная история Балкан отдыхает на городах Адриатики. Они и выглядят точь-в-точь как игрушечные города Средневековья: за высокими крепостными стенами сгрудились домики с одинаковыми красными крышами, вписанными сочными мазками в ультрамарин морской глади. Камерные ратуши и соборы, карликовые площади, узкие, червяком извивающиеся улочки. Это, так сказать, дачный вариант великих цивилизаций, очаровывающий духом жизнелюбия и непритязательной свободы.

Жизнерадостные торговцы Адриатики потрясений не любили, как истинные негоцианты посредничали во всех делах, вполне сознательно гордились своей открытостью всем культурным традициям, извлекали выгоду из равновесия политических сил региона и сумели скрес- тить коммерцию с крепкой моралью.

В городской управе Дубровника стоит бюст образцового горожанина: богатый предприниматель из простонародья, прославившийся благочестием. На стенах управы строгие максимы: Obliti privatorum publicum curate (Забудь о личном, служи общему), в исторических хрониках благоразумные заповеди: "Торгуй всем, но ни за что не продавай свою свободу". Между прочим, большинство жителей этих торговых республик были сербы-католики – культурные гибриды, позднее попавшие в хорваты.

Серьёзность в торговле – игра в жизни. В местной архитектуре "под Венецию", решительно во всех проявлениях местного художественного вкуса неистребим привкус самоиронии, даже пародии, лёгкой насмешки над мирской славой.

Случайно или нет, но в картинной галерее Дубровника висит на видном месте картина, изображающая встречу Александра Македонского с Диогеном Синопским, и героем картины является, конечно, знаменитый киник, изрекающий, в ответ на предложение великого полководца помочь ему, свою знаменитую инвективу: "Отойди и не загораживай мне солнце".

Хорошо, весело, не отягощая себя историей, не обременяя себя национальной гордыней, без ошибок, но и без раскаяния жили пионеры глобализации на Адриатике – со всеми дружные, никому не родные. Одно плохо: жили в каком-то отдельном, бесплотном, вне-мирном мире. Вот и слиняли, растворились в морской дымке, предоставив свои игрушечные площади и жилища толпам любопытных чужаков.