"Очерки истории цивилизации" - читать интересную книгу автора (Уэллс Герберт)Глава двадцать пятая Две западные республики1. Истоки латинян. 2. Новый тип государства. 3. Карфагенская республика богатых. 4. Первая Пуническая война. 5. Катон Старший и катоновский дух. 6. Вторая Пуническая война. 7. Третья Пуническая война. 8. Как Пунические войны подорвали свободу римлян. 9. Римская республика и современный тип государства Настало время перейти к истории двух республик Западного Средиземноморья, Рима и Карфагена, и рассказать, как Риму за несколько столетий удалось создать империю, еще более великую, чем держава Александра Македонского. Эта новая империя была, как мы постараемся показать, политической системой, глубоко отличной по своей природе от любой из тех восточных империй, которые предшествовали ей. Огромные перемены в структуре человеческого общества и в условиях общественных отношений происходили на протяжении нескольких столетий. Гибкость и удобство в перемещении и расчетах, которыми обладала денежная система, превратили ее в силу, и как любая сила в неопытных руках, она стала опасной для человеческих отношениях. Она изменила отношение богатых людей к государству и к его более бедным согражданам. Эта новая, Римская империя, в отличие от всех предыдущих империй, не была созданием одного великого завоевателя. У истоков Римской империи не было личности, подобной Саргону, Тутмосу, Навуходоносору, Киру, Александру или Чандрагупте. Эта империя была создана республикой. Ее появление было неизбежностью, обусловленной действием тех объединяющих и сплачивающих сил, которые все больше заявляли о себе в отношениях людей. Но прежде необходимо в общих чертах обрисовать положение дел в Италии в те столетия, что предшествовали появлению Рима в мировой истории. До XII в. до н. э., иначе говоря, еще до возвышения Ассирийской империи, до осады Трои и до окончательного разрушения Кносса, но уже после Аменхотепа IV, Италия, как и Испания, была населена преимущественно смуглыми европеоидными народами средиземноморского типа. Это коренное население, по всей видимости, было малочисленным и довольно отсталым. Но в Италии, как и в Греции, уже началось продвижение на юг арийских племен. К X в. до н. э. переселенцы с севера обосновались на большей части северной и центральной Италии. Как и в Греции, они смешались со своими предшественниками и образовали группу арийских языков — италийскую группу — более всего близкую к кельтским языкам, чем к каким-либо другим. Наиболее интересной, с исторической точки зрения, была группа латинских племен, обосновавшихся на равнинах к югу и востоку от реки Тибр. К тому времени греки, уже обосновавшиеся на Балканах, вышли в море и, добравшись до южной Италии и Сицилии, основали там свои колонии. Впоследствии они стали создавать свои колонии вдоль нынешней французской Ривьеры и основали Марсель на месте старой финикийской колонии. Еще один примечательный народ прибыл в Италию по морю. Это были смуглокожие коренастые люди, если судить по тем изображениям, которые они оставили после себя. Вполне вероятно, что это было одно из племен тех эгейских народов, которых вытеснили из Греции, Малой Азии и островов между ними греки. Мы уже рассказывали о судьбе Кносса и о том, как родственные критянам филистимляне поселились в Палестине. Об этрусках, как их называли в Италии, еще в античные времена существовало мнение, что они выходцы из Азии. Было бы очень соблазнительно, хотя и не совсем верно, объединить эту традицию с «Энеидой», эпической поэмой римского поэта Вергилия, в которой основание латинской цивилизации приписывается троянцам, бежавшим из Малой Азии после разрушения Трои. Но троянцы, скорее всего, были арийским племенем, родственным фригийцам, этруски же — народ неарийский. Этруски отвоевали большую часть Италии к северу от Тибра у арийских племен, разбросанных по всей стране. Вероятно, этруски правили покоренным италийским населением в противоположность Греции, где главенствовали арии. Из всех народов, которые в то время населяли Италию, этруски значительно опережали остальных по своему развитию. Они строили мощные укрепления по типу микенских (так называемых «циклопических»), обрабатывали железо, завозили очень изящную керамику из Греции. Латинские племена на другом берегу Тибра были варварами в сравнении с ними. Основным занятием латинян тогда было примитивное земледелие. Центральным местом их поклонения был храм племенному богу Юпитеру на Альбанской горе, как показано на карте «Ранний Лаций». Там они собирались на свои празднества. Это место собраний не было городом, скорее, это было место, куда сходились различные племена, чтобы решить возникшие вопросы. Постоянного населения там не было. Впрочем, в Латинском союзе было двенадцать независимых городов. В одном месте на Тибре был брод, и время от времени происходила меновая торговля между этрусками и латинянами. Возле этого брода берет свое начало Рим. Там собирались торговцы, и беглецы из двенадцати городов нашли себе прибежище и постоянное занятие в этом торговом центре. На семи холмах возле брода было разбито несколько поселений, которые в итоге слились в один город. Большинство людей слышали историю о братьях Ромуле и Реме, легенду о том, как они младенцами были оставлены на произвол судьбы и были вскормлены волчицей. Современные историки не слишком высоко оценивают достоверность этого сюжета. 753 г. до н. э. принято считать датой основания Рима, но под римским Форумом обнаружены этрусские погребения гораздо более раннего периода, а на так называемой гробнице Ромула существует нерасшифрованная пока этрусская надпись. Апеннинский полуостров не был тогда приветливой землей виноградников и оливковых рощ, каким он стал впоследствии. Это была еще суровая земля, изобиловавшая болотами и лесами, которую земледельцам приходилось расчищать под участки для пастбищ и посевов. У Рима, расположенного на границе между латинянами и этрусками, было не слишком выгодное месторасположение для обороны. По всей видимости, поначалу в Риме правили латинские цари. Затем город оказался в руках этрусских правителей, тирания которых, наконец, и послужила причиной их изгнания: так Рим стал латинской республикой. Этрусские цари были изгнаны из Рима в VI в. до н. э., приблизительно в то время, когда преемники Навуходоносора правили в Вавилоне при поддержке мидян, когда Конфуций искал царя, чтобы реформами избавить Китай от беспорядков, и когда Гаутама учил Арийскому пути своих учеников в Бенаресе. Детально остановиться на борьбе между этрусками и римлянами у нас нет возможности. Этруски были лучше вооружены, более многочисленны и более цивилизованны, и римлянам, вероятно, пришлось бы туго, случись им противостоять этрускам в одиночку. Но два бедствия обрушились на этрусков, ослабив их настолько, что римлянам удалось в итоге полностью совладать с ними. Первое — это война в Сицилии с греками Сиракуз, в которой погиб этрусский флот (474 г. до н. э.), а второе — разрушительное нашествие в Италию галлов. Этот народ вторгся в северные области Апеннин и осел в долине реки По в конце V в. до н. э., так же, как пару столетий спустя родственные им племена заполонили Малую Азию и обосновались в Галатии. Этруски таким образом оказались между молотом и наковальней, и после долгой, эпизодически прерывавшейся и возобновлявшейся войны римлянам удалось захватить Вейи, этрусскую крепость, которая прежде была для них постоянной угрозой. Именно к этому периоду относится борьба римлян против этрусских царей Тарквиниев, правивших в Риме, о которой знает каждый школьник из своего курса истории. Однако набег галлов был одним из тех общественных потрясений, которые изменяют привычный ход жизни. Галлы прошли походом по Апеннинскому полуострову, опустошая всю Этрурию. В 387 г. до н. э. они захватили и разграбили Рим. По легенде, достоверность которой вызывает сомнения, выстоять удалось только укреплению на Капитолии, но и его галлам удалось бы взять, если бы не гуси, заслышавшие шум и разбудившие своим гоготом защитников крепости. После этого галлы, которые не были знакомы с ведением осадных операций, и, вероятно, страдая от мора, обрушившегося на их лагерь, согласились на выкуп и удалились на север. Впоследствии они не раз совершали подобные набеги, но дойти до Рима им уже не удавалось. Предводителем галлов был вождь по имени Бренн. О нем рассказывают, что, когда положили на весы золото для выкупа, начались споры, насколько точно показывают весы. Тогда Бренн бросил на чашу весов свой меч со словами «горе побежденным», и с тех пор эту фразу часто повторяют, когда доходит дело до контрибуции или попытки ценой золота купить собственную свободу. Полстолетия, миновавшие с тех пор, прошли для Рима в войнах за утверждение своего главенства среди остальных латинских племен. Сожжение города галлами не парализовало, а скорее даже стимулировало его, энергию. Как бы ни пострадал Рим, его соседи пострадали еще больше. К 290 г. до н. э. Рим стал главным городом центральной Италии от реки Арно на севере и до Неаполя на юге. Он полностью покорил этрусков, и теперь его владения граничили с теми самыми галлами на севере и с областями на юге Италии, которые входили в состав Великой Греции. Вдоль галльской границы протянулась линия укрепленных военных поселений и римских колоний, и, несомненно, что именно с появлением этой оборонительной линии набеги галлов переместились восточнее, в сторону Балкан. Мы уже обсуждали особенности истории Греции и устройства ее городов, поэтому читатель не удивится, узнав, что греки Сицилии и Италии были разделены на два союза несколькими городами-государствами, главными из которых были Сиракузы и Тарент (современный Таранто), и что у них не было ни общей власти, ни общего направления в политике. Распространение римского владычества встревожило их, и они обратили свой взгляд за Адриатику, надеясь получить оттуда помощь, и получили ее в лице амбициозного Пирра (319–273 до н. э.), царя Эпира. Между Эпиром и Римом греки Италии оказались в том же положении, что и сама Греция за полстолетия до того между Македонией и Персией. Читатель помнит, что Эпир, та часть Греции, которая ближе всего расположена к каблуку Апеннинского «сапожка», был родиной Олимпиады, матери Александра Македонского. В последовавшей за смертью Александра калейдоскопической смене правителей Эпир то оказывался поглощенным Македонией, то снова становился независимым. Царь Пирр был родственником Александра, монархом способным и предприимчивым и, по всей видимости, настроился на успешный завоевательный поход в Италии и Сицилии. Пирр командовал прекрасной армией, против которой сравнительно неопытное римское ополчение поначалу казалось беспомощным. Его армия была оснащена всеми известными на ту пору достижениями военного искусства — пехотной фалангой, фессалийской конницей и двенадцатью боевыми слонами с Востока. Пирр наголову разгромил римлян у Гераклеи (280 г. до н. э.) и, тесня их, нанес еще одно поражение у городка Аускул (279 г. до н. э., «Пиррова победа») на их собственной территории. Затем, вместо того, чтобы отбросить римлян еще дальше, он заключил с ними перемирие и сосредоточился на покорении Сицилии, чем настроил против себя Карфаген, которому принадлежало бесспорное господство на море. Карфаген не мог допустить, чтобы в Сицилии, в непосредственной близости от самого Карфагена, появилось новое сильное влияние. Рим в те времена казался карфагенянам гораздо менее серьезной угрозой, их намного больше страшила возможность перехода Сицилии под власть очередного «Александра Великого». Как следствие карфагенский флот вошел в устье Тибра, чтобы поощрить или принудить римлян возобновить войну — где Рим и Карфаген выступили на одной стороне против нового претендента на власть в Сицилии. Вмешательство Карфагена оказалось фатальным для замыслов Пирра. Ему необходимо было решающее сражение, чтобы восстановить свое влияние, но после сокрушительного разгрома, с которым была отбита его атака на лагерь римлян в битве при Беневенте, ему пришлось убраться обратно в Эпир (275 г. до н. э.). По преданию, когда Пирр уходил из Сицилии, он сказал, что оставляет ее полем сражения между Карфагеном и Римом. Три года спустя он был убит во время уличных боев в Аргосе. Война против Пирра была выиграна флотом карфагенян, но и Риму досталась добрая половина плодов этой победы. Сицилия полностью отошла к Карфагену, но римляне смогли беспрепятственно присоединить к своим владениям носок и каблук «Итальянского сапога». Лишь Мессинский пролив отделял теперь их от нового соперника, и через одиннадцать лет пророчеству Пирра суждено было сбыться. Началась первая война с Карфагеном, первая из трех так называемых Пунических войн («пунический» от латинского punicus, финикиец, то есть карфагенянин). Употребляя слова «Рим» и «римляне», мы, однако, так и не пояснили, что представляли собой эти люди, которые так успешно расширяли свои завоевания, что до них было уделом лишь воинственных и одаренных царей. Их государство было в V в. до н. э. республикой арийского типа, очень схожей с греческими аристократическими республиками. Самые ранние сведения об общественной жизни Рима дают нам картину весьма примитивной арийской общины. «Во второй половине V столетия до Христа Рим все еще оставался аристократическим сообществом свободных земледельцев, занимавших площадь около 400 квадратных миль, с населением, не превышавшим 150 тысяч человек, почти исключительно земледельцев, разделенных на семнадцать округов или земледельческих родов, так называемых триб. Большинство семей владело небольшим хозяйством и собственным имением, где жили и работали сообща отец с сыновьями. По большей части, они выращивали пшеницу, иногда — виноград и оливы. Свой немногочисленный скот они пасли на общинной земле. Одежду и несложный рабочий инструмент они делали сами для себя в домашних условиях. Только изредка или по особым обстоятельствам они направлялись в укрепленный город, в котором сосредоточивалась религиозная и общественная власть. Там были храмы богов, дома богачей и лавки ремесленников и торговцев, где небольшое количество зерна, оливкового масла или вина можно было обменять на соль, грубые земледельческие орудия или железное оружие».[29] Эта община следовала традиционному делению на граждан-аристократов и незнатных граждан, в Риме их называли патрициями и плебеями. Это были граждане. Рабы и чужеземцы принимали участие в управлении государством не более, чем в Греции. Однако строение римского общества отличалось от любого греческого общественного устройства тем, что значительными властными полномочиями обладал особый орган управления, называвшийся сенатом, который не состоял исключительно из наследственных членов, но и не был непосредственно избираемым представительным органом власти. Членов сената назначали, и в раннем периоде римской истории сенаторы назначались исключительно из числа патрициев. Сенат существовал и до изгнания царей: тогда сенаторов назначал непосредственно царь. Но после изгнания царей (510 г. до н. э.) верховные полномочия были переданы в руки двух избираемых правителей — консулов. Теперь именно к консулам перешло право назначать сенаторов. В начальном периоде Республики только патриции имели право занимать пост сенатора или консула, а участие плебеев в управлении государством сводилось лишь к праву голоса за консула или иного общественного должностного лица. И даже в этом их голоса не имели того же веса, что и голоса их сограждан-патрициев. Хотя голоса плебеев значили достаточно, чтобы заставить многих кандидатов-патрициев с более или менее искренним вниманием откликаться на нужды плебеев. Более того, на ранних стадиях римского государства плебеи были не только исключены из общественной службы, им запрещалось также вступать в брак с представителями класса патрициев. Управление государством было, бесспорно, привилегией одних патрициев. Ранний этап римского общества, следовательно, носил отчетливо выраженный аристократический характер, и вся внутренняя история Рима за те два с половиной столетия, что миновали после изгнания последнего этрусского царя, Тарквиния Гордого, и начала 1-й Пунической войны (264 г. до н. э.), прошла по большей части в борьбе за влияние между двумя этими социальными группами, патрициями и плебеями. Она носила во многом сходный характер с борьбой аристократии и демократии в городах-государствах Греции, и, как и в случае с Грецией, целые классы общества: рабы — вольноотпущенники, неимущие свободные граждане, чужеземцы — были полностью исключены из этой борьбы. Мы уже обращали внимание на существенное различие греческой демократии и того, что принято называть демократией в современном мире. Еще одно неверно употребляемое слово — это римский термин «пролетариат», который на современном политическом жаргоне подразумевает всех неимущих в государстве. В Риме «пролетарии» были общественным слоем, обладавшим правом голоса, полноправными гражданами, имущество которых было менее 10 тысяч медных монет-ассов. Единственным имуществом римских пролетариев на деле было лишь их потомство (латинское «пролес» и означает «потомство»), и именно из пролетариев набирались колонисты для новых римских городов или укрепленных поселений в пограничных районах. Но пролетарии совершенно отличались по происхождению от рабов или вольноотпущенников, или же разнородных обитателей городских трущоб. К сожалению, в наших политических дискуссиях совершенно не принимается во внимание тот факт, что этот термин — пролетарии — употребляется неверно и не имеет точного эквивалента в современной социальной классификации. Множество подробностей, которыми изобиловала борьба патрициев и плебеев, мы можем опустить в наших «Очерках». Стоит отметить лишь, что римлянам, если судить по обстоятельствам этих конфликтов, был присущ на удивление практичный и жесткий, иногда до бесчувственности, характер. Не доводя это противостояние до необратимого кризиса, римляне, однако, в пределах имеющихся у них возможностей были хваткими и алчными дельцами. Патриции, пользуясь своими привилегиями, всегда умели обогатиться во время завоевательных войн, причем не только за счет побежденного врага, но и обедневшего воина-плебея, хозяйство которого осталось заброшенным, а сам он за время воинской службы успел погрязнуть в долгах. Плебеев не допускали и к дележу завоеванных земель, которые опять же доставались патрициям. С появлением денег возможности кредитора еще больше усилились и осложнилось положение должника. Плебеям довелось прибегнуть к трем типам давления на патрициев, которое в итоге обеспечило им большую степень участия в управлении государством и дележе тех богатств, которые возрастающим потоком стекались в Рим по мере усиления его могущества. Первым из них была, выражаясь современным языком, всеобщая забастовка плебеев («сецессия» — уход). Они дважды покидали Рим, угрожая построить для себя новый город выше по течению Тибра, и оба раза эта угроза оказывалась действенной. Вторым способом давления была угроза прибегнуть к тирании плебеев против патрициев. Так же, как в Аттике, в Афинах, Писистрату удалось захватить власть, опираясь на поддержку беднейших пригородов, так и в те времена, когда недовольство плебеев становилось особенно острым, находились амбициозные люди, готовые побороться за власть с сенатом. Долгое время римским патрициям хватало рассудительности, чтобы совладать с подобными потенциальными тиранами, идя в чем-то на уступки плебеям. И наконец были и патриции, достаточно дальновидные и разумные, чтобы самим настаивать на необходимости примирения с плебеями. В 509 г. до н. э. консул Валерий Попликола ввел закон, гласивший, что если жизнь или права любого из граждан находятся под угрозой, магистраты должны обратиться к всеобщему собранию. Этот закон, «Лекс Валериа», стал римским аналогом закона о неприкосновенности личности и освободил римских плебеев от худших проявлений классовых гонений в государственных судах. В 494 г. до н. э. произошла и первая забастовка. «После Латинской войны долговая кабала стала совершенно нестерпимой, и плебеи с негодованием увидели, как их товарищей, зачастую верой и правдой служивших державе, заковывают в кандалы и продают в рабство по требованию кредиторов-патрициев. В самом разгаре была война с вольсками, но легионеры, вернувшись с победой домой, отказались более повиноваться консулам и проследовали, но не допуская беспорядков, к Священной горе (вверх по течению Тибра). Там они приготовились основать новый город, поскольку им отказано было в соблюдении гражданских прав в старом. Патриции вынуждены были уступить, и плебеи, вернувшиеся после «Первого выхода», получили привилегии избирать собственных должностных лиц, трибунов и эдилов».[30] В 486 г. до н. э. консулом снова стал Спурий Кассий, который предложил аграрный закон, по которому плебеи также участвовали бы в пользовании общественной землей. Но в следующем году он был обвинен в притязаниях на тиранию и приговорен к смерти. Его закон так и не был принят. Далее последовала длительная борьба плебеев за то, чтобы римские законы были записаны, так чтобы им больше не приходилось полагаться лишь на память патрициев. В 451–450 гг. до н. э. был издан Закон Двенадцати таблиц, основа всего римского права. Но для того чтобы составить положения этого Закона Двенадцати таблиц, вместо обычных магистратов был назначен так называемый комитет десяти (децемвират). Второй децемвират, назначенный следом за первым, предпринял попытку осуществить нечто вроде аристократической контрреволюции под руководством Аппия Клавдия. Плебеи снова ушли из Рима, уже во второй раз, на Священную гору, и Аппий Клавдий был заточен в тюрьму, где покончил жизнь самоубийством. В 440 г. до н. э. наступил голод, и многочисленные злоупотребления и притеснения плебеев привели к тому, что богатый плебей Спурий Мелий предпринял вторую попытку создать народную тиранию, которая закончилась его убийством. После захвата Рима галлами (387 г. до н. э.) Марк Манлий, который руководил обороной Капитолия тогда, когда «гуси спасли Рим», выдвинулся как народный вождь. Плебеи жестоко страдали от послевоенного ростовщичества и спекуляции патрициев, оказавшись опутанными огромными долгами, пытаясь отстроить свои дома и восстановить хозяйство. Манлий истратил все свое состояние, выкупая несостоятельных должников. Патриции обвинили его в намерениях установить тиранию и предали суду. Марка Манлия постигла участь всех осужденных изменников в Риме: его сбросили с Тарпейской скалы — отвесного края того самого Капитолийского холма, который он защищал (384 до н. э.). В 376 г. до н. э. Лициний, который был одним из десяти народных трибунов, начал долгую борьбу с патрициями, внеся предложение, ставшее известным как Лициниевы молебствия, суть которого сводилась к следующему: размеры наделов, выдаваемых из общественных земель в пользование одному гражданину, должны быть ограничены; просроченные долги должны быть прощены, а выплаченные проценты засчитаны в счет долга; и, начиная с этого времени, один из двух консулов должен быть плебеем. Это предложение снова повергло римское общество в затянувшийся на десятилетие конфликт между плебеями и патрициями. Теперь представители плебеев — народные трибуны — могли наложить вето на любое принимаемое решение, и они вполне пользовались этим своим правом. В Риме существовал обычай: в случаях крайней угрозы государство имело право отменять все принятые формы городского правления, то есть магистраты, и назначать единоличного правителя — диктатора. Рим и прежде так поступал в случае военной необходимости, но теперь патриции назначили диктатора в совершенно мирное время только для того, чтобы полностью сокрушить Лициния. Диктатором был назначен Камилл (ум. в 364 до н. э.), который осадил и взял Вейи у этрусков. Но Камилл оказался более разумным, чем те, кто его поддерживал. Ему удалось добиться компромисса между двумя этими общественными группами, в котором были учтены большинство требований плебеев (367 г. до н. э.). Затем он основал храм, посвятив его Согласию, и отказался от единоличной власти. С этого времени противостояние между патрициями и плебеями стало ослабевать. Среди прочих причин к этому привело и постепенное стирание социальных различий между двумя этими слоями римского общества. Рим становился влиятельным торговым центром, и теперь плебеи получили возможность наживаться на успешной торговле. Многие патриции в сравнении с ними были значительно беднее. Был отменен закон, запрещающий браки между патрициями и плебеями, что положило начало смешению этих групп. Пока богатые плебеи приобретали если не аристократические, то олигархические привычки и наклонности, в Риме складывались новые классы, с новыми интересами, но не имевшие политической опоры. В особенности многочисленными были вольноотпущенники — рабы, получившие свободу, по большей части ремесленники, но среди них были и торговцы, наживавшие немалые богатства. И сенат — который больше не был исключительно патрицианским учреждением с тех пор, как различные государственные посты стали открыты для плебеев, и эти плебеи-чиновники становились сенаторами — все больше превращался в собрание всех богатых, знающих, предприимчивых и влиятельных людей в государстве. Владычество Рима продолжало шириться, и прежнее противостояние классов раннего латинского общества утратило смысл. На смену пришли новые союзы и новые антагонизмы. Общие интересы всех богатых людей, независимо от их происхождения, сближали их против «коммунистически» настроенной бедноты. В 387 г. до н. э. Рим был незначительным городком на окраинах Этрурии, разграбленный галлами. В 275 г. до н. э. он объединял всю Италию, от Арно до Мессинского пролива, и правил ею. Согласие, достигнутое Камиллом (367 г. до н. э.), положило конец внутренним раздорам и освободило энергию для дальнейшей экспансии. Та же самая любопытная комбинация дальновидности и агрессивного эгоизма, которая отличала борьбу общественных слоев внутри Рима и давала возможность его обитателям найти равновесие сил, не доводя дело до катастрофы, отмечает и его внешнюю политику. Рим знал цену союзникам, он был готов открыть им допуск к своему гражданству. За своими пределами, как и у себя дома, он мог, — по крайней мере, в те дни, — «брать и давать» с известной долей справедливости и здравомыслия. В этом заключается своеобразие римского могущества. И этим он преуспел там, где Афины постоянно терпели неудачу. Римляне осторожно, но непрерывно распространяли свое гражданство. Некоторые города получали одинаковые с Римом права гражданства, даже с долей голосов в его управлении. Другие сохраняли свое самоуправление и получали право беспошлинно торговать с Римом и вступать в брак с его гражданами, не становясь при этом полноправными гражданами Рима. Крепости и гарнизонные города с полноправными гражданами устанавливались на стратегически важных местах, и колонии с различными привилегиями создавались среди недавно завоеванных народов. Необходимость поддерживать постоянное сообщение внутри такой огромной и постоянно растущей массы граждан была очевидна с самого начала. Пока еще не были известны бумага и печатный станок, но система магистральных дорог следовала за распространением латинской речи и римского правления. Первая из них, Аппиева дорога, пролегла от Рима до самого каблука Италии. Ее строительство началось при цензоре Аппии Клавдии (не путать с децемвиром Аппием Клавдием, который жил столетием раньше) в 312 г. до н. э. В соответствии с переписью населения, проведенной в 265 г. до н. э., в римских владениях, то есть в Италии на юг от Арно, уже насчитывалось 300 тысяч граждан. Все они разделяли общий интерес к процветанию государства, всех их, в той или иной степени, касалась разветвленная римская государственная машина. Таким образом, Римская республика, как мы неизбежно приходим к выводу, была абсолютно новым явлением в истории человечества. Все значительные державы, царства и империи до этого времени представляли собой сообщества, державшиеся исключительно на покорности своему правителю, некоему монарху, настроение и характер которого со всей неизбежностью отражались на состоянии общества. Ни одной республике прежде не удавалось стать чем-то большим, чем город-государство. Так называемая Афинская «империя» была попросту городом-государством, руководившим своими союзниками и подчиненными городами. Через несколько десятилетий Римской республике предстояло расширить рамки своего гражданства, включив в него своих ближайших родственников-галлов, живших в долине реки По, ассимилировать их, заменив их язык латинским, и основать латинский город Аквилею на самом северном краю Адриатического моря. В 88 г. до н. э. все свободные жители Италии стали римскими гражданами. В 212 г. н. э. римское гражданство распространилось на всех свободных людей Империи. Это невиданное прежде политическое образование совершенно очевидно является прямым предшественником всех современных западных государств. Оно, следовательно, представляет такой же интерес для всех, изучающих политическую историю, как рептилия каменноугольного периода или археоптерикс для ученого-биолога. Это первобытный предок современного господствующего вида. Его опыт проливает свет на всю последующую политическую историю. Первым вполне естественным результатом становления этой демократии сотен тысяч граждан, разбросанных по большей части территории Италии, был рост влияния сената. В римском государственном устройстве по мере его развития сложилось несколько форм народного собрания: собрание плебеев, собрание по трибам, собрание по центуриям и так далее — у нас нет возможности подробнее рассмотреть особенности этих форм. Но по сложившимся представлениям именно народное собрание пользовалось правом выдвигать законы. Следует отметить, что эта система представляла собой некое подобие параллельного правительства. Собрание по трибам или по центуриям было собранием всех имевших право голоса граждан, патрициев вместе с плебеями. Собрание плебеев, конечно же, представляло только класс плебеев. Каждое собрание имело своих должностных лип; в первом случае это были консулы, во втором — народные трибуны. Пока Рим был маленьким государством двадцать на двадцать миль, вполне возможно было организовать нечто вроде представительного собрания всего народа. Но с течением времени все более очевидным становилось, — при том уровне сообщения, что существовал тогда в Италии, — что значительную часть римских граждан невозможно даже поставить в известность, что происходит сейчас в Риме, не говоря уже о том, чтобы подключить их к действенному участию в политической жизни. Аристотель в своей «Политике» уже обращал внимание на фактическое лишение права голоса тех избирателей, которые жили в сельской местности и не имели возможности оставить свои хозяйства. Этому физическому ограничению избирательных прав подвергалось подавляющее большинство римских граждан. С ростом Рима по этим причинам в политическую жизнь проникли непредвиденные сложности. Народное собрание все больше превращалось в сборище «политических проституток» и городской черни и все меньше напоминало представительное собрание добропорядочных граждан. Достойнее всего народное собрание выглядело в IV в. до н. э. После этого времени его авторитет неуклонно снижался. Новый сенат уже не был исключительно патрицианским учреждением, с его однобокой, но в целом благородной традицией. Теперь это было учреждение богачей, бывших магистратов, влиятельных чиновников, смелых авантюристов и т. п. Он склонялся к распределению должностей по наследственному праву и на три столетия стал правящей силой в римском мире. Существует два способа, известных миру, которые могли бы обеспечить народному правительству Рима дальнейшее развитие после дней его расцвета во времена Аппия Клавдия Цензора, в конце IV в. до н. э… Но ни один из них не был известен римлянам. Первым из этих способов является надлежащее использование печати. В нашем повествовании о ранней Александрии мы уже отмечали тот странный факт, что печатные книги так и не появились в мире в IV и III вв. до н. э. Теперь, рассказывая о событиях в Риме, нам придется повторить это замечание. Для современного человека вполне очевидно, что правительство, действующее на обширной территории, должно обеспечить устойчивое поступление ко всем гражданам точной информации об общественной жизни для поддержания их интереса к участию в делах государства. Народные правительства современных государств, появившиеся по обе стороны Атлантики в последние два столетия, стали возможны только посредством более-менее честного и исчерпывающего обсуждения вопросов общественной жизни в прессе. Но в Италии единственным способом, которым правительство Рима могло сообщаться с группой своих избирателей в какой-либо отдаленной части государства, было отправить к ним вестника. С отдельным гражданином у него вообще не было никаких способов поддерживать связь. Вторым способом в истории человечества, который появился главным образом благодаря англичанам, но так и не появился у римлян, и почти столь же очевидный, — является использование представительного органа власти (парламента). У старого народного собрания (в его трисоставной форме) еще была возможность заменять собой собрание представителей. Позднее в истории, по мере роста государства, англичане осознали эту необходимость. Отдельных лиц, рыцарей графств, созывали в Вестминстер, чтобы дать им возможность выступить и проголосовать, отстаивая местные интересы. Их формально избирали с этой целью. С современной точки зрения, ситуация в Риме просто взывала к созданию подобного института. Но это так и не было предпринято. Народное собрание по трибам (комиция трибута) — одна из трех основных форм народного собрания — созывалось вестниками за семнадцать дней до назначенной даты сбора. Но большинство граждан Италии неизбежно оставалось в неведении относительно его созыва. Авгуры, жрецы-предсказатели, которых Рим унаследовал от этрусков, в ночь непосредственно перед открытием собрания исследовали внутренности жертвенного животного, и если они находили уместным объявить, что эти забрызганные кровью предзнаменования неблагоприятны, собрание распускалось. Но если авгуры сообщали, что печень своим видом предвещает успешное проведение собрания, тогда с Капитолия и с городских стен трубили в горны, и собрание открывалось. Оно проводилось на открытом воздухе, то на малом Форуме под Капитолийским холмом, то на тихой лужайке за пределами Форума или на Марсовом поле, где занимались военными упражнениями, — самой оживленной части современного Рима, но в те времена просто открытой местности. Все начиналось с рассветом, после прочтения молитвы, открывающей собрание. Сидений не было, и это, вероятно, помогало приучить граждан к правилу, что с государственными делами следует управляться до наступления ночи. Сперва начиналось обсуждение тех вопросов, ради которых созывалось собрание, тех решений, какие следовало принять. Перед собравшимися зачитывались предложения. Разве не удивительно, что в такой ситуации не раздавались отпечатанные листки с вопросами, предложенными к обсуждению?! Но если такие листки и предлагались, то только рукописные, с возможными ошибками, а то и намеренными фальсификациями. По-видимому, задавать вопросы не разрешалось, но каждый участник имел право выступить перед собранием с позволения председательствовавших магистратов. Затем все собравшиеся расходились по специально огороженным делянкам, напоминавшим загоны для скота, каждая для отдельной трибы, где после обсуждения триба голосовала за предложенное решение. Окончательное решение принималось не большинством граждан, но большинством триб. И оно во всеуслышание объявлялось вестниками. Народное собрание по центуриям (комиция центуриата) проходило по очень схожим правилам, за исключением того, что вместо тридцати пяти триб, в III в. до н. э., было 373 центурии. Это собрание опять же начиналось с жертвоприношения и открывающей молитвы. Центурии, первоначально воинские подразделения (подобно «сотням» средневекового местного самоуправления), к тому времени уже давно утратили всякое отношение к числу сто. В состав отдельных центурий входило всего несколько человек, а некоторые были весьма многочисленны. Было восемнадцать центурий всадников, которые изначально включали в свой состав людей, обладавших достаточным состоянием, чтобы иметь коня и снаряжение, необходимое для службы в коннице. Позднее сословие римских всадников, как и рыцарское в Англии, стало заурядным общественным подразделением, не имевшим никакого военного, духовного или нравственного значения. Всадники превращались в очень влиятельный класс, по мере того, как Рим торговал и богател; какое-то время они были тем классом, который двигал все римское общество. Сенаторам примерно с 200 г. до н. э. не разрешалось заниматься торговлей. Всадники, таким образом, превратились в крупных торговцев (негоциантов), а как откупщикам государственных доходов (публиканам) им принадлежало право собирать налоги. Существовало еще восемьдесят центурий состоятельных людей (имевших более 100 000 ассов), двадцать две центурии тех, чье состояние приближалось к 75 000 ассов, и так далее. Было две центурии механиков и музыкантов, и одну центурию составляли пролетарии. Решения принимались по большинству центурий. Не удивительно, что с ростом римского государства и усложнением его деятельности власть перешла от народных собраний к сенату, сравнительно компактному властному органу. Число сенаторов варьировалось от (самое меньшее) трехсот сенаторов до девятисот (до этого числа сенат был увеличен Цезарем). Это были люди, имевшие отношение к политике и крупным торговым операциям, более-менее знавшие друг друга, знакомые с традициями управления и государственной жизни. Властью назначать и собирать сенат в Республике сначала были наделены консулы, а затем, некоторое время спустя, была учреждена должность «цензора», к которому перешла значительная часть полномочий консулов, в том числе право назначать и собирать сенаторов. Аппий Клавдий, один из первых цензоров, который воспользовался этим правом, внес вольноотпущенников в списки триб и призвал сынов вольноотпущенников избираться в сенат. Однако это мероприятие шокировало консервативные инстинкты того времени. Консулы отказались признать его сенат, и следующие цензоры отклонили его предложения. Однако эта попытка весьма показательна в том, насколько сенат продвинулся за первоначальные рамки исключительно патриархального властного органа. Как и современная британская палата лордов, он стал собранием крупных бизнесменов, энергичных политиканов, успешных проходимцев, крупных землевладельцев и прочего подобного люда. Его патриархальное достоинство было не более чем колоритным притворством в духе римской старины. Однако, в отличие от британской палаты лордов, законное право контролировать сенат имело лишь малоэффективное на родное собрание, которое мы уже описывали, и трибуны, избираемые собранием плебеев. Этот правовой контроль над консулами и проконсулами был незначительным; он обладал малой исполнительной силой. Интересы членов сената, вполне естественно, были противоположны интересам основной массы граждан. Но на протяжении нескольких поколений эта обширная масса простых людей была неспособна выразить свой протест на действия сенатской олигархии. Прямое народное управление государством не ужилось в Италии, поскольку еще не было ни общественного образования, ни прессы; не было и представительной политической системы. Оно провалилось по причине этих технических трудностей еще до начала 1-й Пунической войны. Но его возникновение представляет огромный интерес, как первая попытка распутать тот клубок проблем, с которым пытается разобраться политический разум в настоящее время. Сенат обычно собирался в здании сената на Форуме, но в особых случаях он мог созываться в одном из храмов. Когда же ему приходилось принимать иноземных послов или своих собственных полководцев (которым не позволялось вступать в город, пока они командовали войсками), сенат собирался на Марсовом поле, вне городских стен. Государственное устройство Карфагена не отнимет у нас много времени. Италия под властью Рима была республиканским государством; Карфаген представлял собой более древнее образование — город-республику. У Карфагена была своя «империя», подобная той «империи», что была у Афин: подчиненные города и народы не любили его. Кроме того, огромную часть его населения составляло множество враждебно настроенных к Карфагену рабов, занятых в различных ремеслах и производстве. Городом правили два избираемых «царя», суффекты, как они названы у Аристотеля, которые представляли собой эквивалент римских цензоров. На семитском языке их называли так же, как у евреев назывались их судьи. Подобно Риму, тут были и бессильное народное собрание, и сенат, состоящий из представителей правящих классов. Два комитета этого сената, формально выборные, но избираемые легко контролируемыми способами, так называемые Сто Четыре и Тридцать, представляли собой в действительности сплоченную олигархию самых богатых и влиятельных людей. Они редко посвящали в свои планы союзников и сограждан и советовались с ними еще реже. Они составляли планы, в которых благополучие Карфагена, несомненно, зависело от их собственной выгоды. Карфагенская верхушка была враждебно настроена ко всем новым людям и идеям и пребывала в полной уверенности, что их морское владычество, продолжавшееся уже два столетия, является само собой разумеющимся. Новый сенат расширившегося Римского государства все больше входил во вкус военной добычи. Теперь он бросал алчные взгляды через Мессинский пролив на владения карфагенян в Сицилии. Впрочем, эту алчность сдерживал страх перед морской силой Карфагена. У «патриотов» из римской толпы, однако, карфагеняне вызывали зависть, и они не склонны были поразмыслить над тем, какую цену потребует конфликт с Карфагеном. Тот союз, который невольно был навязан Пирром Карфагену и Риму, продержался одиннадцать лет, и Рим уже созрел для того, что на современном политическом жаргоне называется «оборонительно-наступательная война». Случай к этому представился в 264 г. до н. э. Не вся Сицилия тогда была в руках карфагенян. Ее восточная окраина все еще находилась под властью греческого царя Сиракуз, Гиерона (правил в 268–215 до н. э.), преемника того Дионисия, у которого придворным философом одно время был Платон. Некая банда наемников, которые прежде состояли на службе у Сиракуз, захватили Мессину (Мессану; 288 г. до н. э.) и принялись грабить торговые пути, ведущие к Сиракузам, так что Гиерон в конце концов был вынужден принимать меры, чтобы подавить их (268 г. до н. э.). Карфаген, который также был жизненно заинтересован в подавлении пиратства, пришел ему на помощь и разместил в Мессине свой гарнизон. Это было законное и обоснованное действие. Теперь, когда Тир был разрушен, единственным, кто был в состоянии следить за соблюдением морских законов в Средиземноморье, являлся Карфаген. Подавление пиратства было его задачей, как по обычаю, так и по традиции. Мессинские пираты попросили помощи у Рима, и копившиеся зависть и страх перед Карфагеном стали причиной того, что римляне решили помочь им. В Мессину была отправлена экспедиция под командованием Аппия Клавдия (это уже третий Аппий Клавдий, которого мы упоминаем в нашей истории). Так началась первая из серии самых разрушительных и катастрофических войн, которые когда-либо омрачали историю человечества, — 1-я Пуническая (264–241 до н. э.). Но вот как один историк, проникшийся фантастическими политическими представлениями нашего времени, счел уместным написать об этой вылазке: «Римляне знали, что тем самым они начинают войну с Карфагеном; но политические инстинкты римского народа не подвели его, поскольку карфагенский гарнизон в Сицилийском проливе был явной угрозой миру в Италии». Поэтому они решили защитить мир в Италии от этой «угрозы», развязав войну, которая продлилась почти четверть столетия! И потеряли в этой войне свою, с таким трудом приобретенную политическую мораль. Римляне захватили Мессину, и Гиерон переметнулся от карфагенян к римлянам. Затем борьба какое-то время шла вокруг города Агригент. Римляне осадили его, и эта осада затянулась достаточно долго. Обе стороны значительно пострадали от чумы и нерегулярных поставок продовольствия. Римляне потеряли в этой осаде 30 тысяч человек, но, в конце концов, карфагеняне оставили этот город (262 г. до н. э.) и отвели свои силы в укрепленные города на западном берегу острова, главным из которых был Лилибей. Им бы не составляло особого труда поддерживать их с африканского побережья, и пока ничто не угрожало их морскому владычеству, любые силы римлян выдохлись бы, пытаясь взять эти укрепления карфагенян. И здесь начинается новый, неожиданный поворот в течении этой войны. Римляне вышли в море и, к удивлению карфагенян, да и к своему собственному, нанесли поражение карфагенскому флоту. Со времен Саламина произошло значительное совершенствование конструкции кораблей. Тогда главным типом боевого корабля была трирема, галера с тремя рядами весел; теперь основным боевым кораблем у карфагенян стала квинкверема (пентера), гораздо большая по размерам галера с пятью палубами гребцов, которая могла таранить или ломать весла у любого менее мощного судна. Римляне вступили в войну, не имея на вооружении подобных кораблей. Но они принялись за работу и сами стали строить квинкверемы. Им, как говорят, сильно упростило работу по конструированию собственного корабля то, что перед ними был готовый образец — один из захваченных карфагенских кораблей подобного типа. За два месяца римляне построили сто квинкверем и тридцать трирем. У них не было ни опытных лоцманов, ни привычных к такому типу судна гребцов, но и эти затруднения им удалось преодолеть частично с помощью своих союзников-греков, а частично с использованием новой тактики ведения морского боя. Вместо того чтобы полагаться главным образом на таран или на ломание весел противника, для чего требовалось большее умение в морском деле, чем у них было, они решили брать суда противника на абордаж. Для этого было сконструировано подобие подъемного моста (по латыни «корвус»), прикрепленного на их кораблях блоком к мачте, снабженного крючьями и шипами на конце. Римляне также укомплектовали свои галеры множеством солдат. Теперь, когда карфагенский корабль шел на таран или проходил недалеко от борта, абордажный мостик сразу же опускался и римские солдаты перебирались на вражеский корабль. Несмотря на свою простоту, это приспособление обеспечило полный успех римлянам. Оно изменило ход войны и судьбы человечества. Тот минимум изобретательности, который был необходим, чтобы свести на нет использование абордажного мостика, был, очевидно, за пределами возможностей карфагенских правителей. В сражении при Милах (260 г. до н. э.) римляне одержали свою первую морскую победу, захватили или уничтожили пятьдесят кораблей. В огромном сражении у мыса Экном (256 г. до н. э.), «вероятно, самом значительном морском сражении античности»,[31] в котором были задействованы от семисот до восьмисот кораблей, карфагеняне показали, что они ничему не научились у прежней катастрофы. Они снова превосходили римлян в маневренности и морском мастерстве и нанесли бы им поражение, но корвус опять решил исход дела. Римляне потопили тридцать кораблей и захватили шестьдесят четыре. Война продолжалась и дальше, с жестокими колебаниями фортуны, но при этом все заметнее становилось, как растет энергия, сплоченность и инициатива римской стороны. После Экнома римляне вторглись в Африку с моря. Высадившимся войскам поначалу сопутствовал успех — римлянам даже удалось захватить Тунис (в десяти милях от Карфагена). Но к ним не пришло подкрепление, и в итоге римский десант был полностью разбит. Римляне утратили свое морское превосходство, потеряв корабли во время шторма, и снова вернули его, построив за три месяца второй флот из двухсот двадцати кораблей. Они взяли Палермо и разгромили там огромную карфагенскую армию (254 г. до н. э.), захватив в числе прочего сто четыре боевых слона, и устроили триумфальное шествие в Риме, равного которому город прежде не видел. Затем они предприняли безуспешную осаду Лилибея, главного оплота карфагенян из тех, что еще оставались у них в Сицилии. Они потеряли свой второй флот в огромном морском сражении у Дрепана (249 г. до н. э.), утратив сто восемьдесят из двухсот двадцати кораблей. И третий флот из ста двадцати боевых кораблей и восьмисот транспортов был потерян ими в том же году частично в сражениях, частично из-за штормов. На протяжении семи лет подобного рода война продолжалась между двумя сторонами, почти полностью выбившимися из сил, война набегов и непрочных осад, на протяжении которой у Карфагена все же лучше получалось противостоять римлянам на море, чем на суше. Затем неимоверными усилиями Риму удалось создать четвертый флот, в две сотни судов, и полностью разбить карфагенский флот в сражении у Эгатских островов (241 г. до н. э.) — после чего Карфаген запросил мира. По условиям этого мира, вся Сицилия, за исключением владений Гиерона в Сиракузах, становилась «земельной собственностью» римского народа. Процесса ассимиляции, подобного тому, который происходил в Италии, на этот раз не было: Сицилия стала завоеванной провинцией, платила дань, принося прибыль, как провинции более древних империй. Вдобавок Карфаген заплатил контрибуцию в размере 3200 талантов (около 83 тонн золота). На двадцать два года установился мир между Римом и Карфагеном. Это был мир без процветания. Обе воюющие стороны испытывали нужду и дезорганизацию, которые неизбежно проистекают из всех крупных войн. Карфагенские земли были охвачены безудержным насилием: возвращавшиеся солдаты не могли получить свою плату, бунтовали и занимались грабежами. Земли Карфагена лежали невозделанными. Карфагенский полководец Гамилькар подавлял эти беспокойства с ужасающей жестокостью, распиная людей тысячами. Восстали Сардиния и Корсика. «Мир в Италии» едва ли был счастливее. Галлы восстали и двинулись на юг; их разгромили, и 40 тысяч из них было убито. Было очевидно, что римские владения в Италии будут неполными, пока к ним не присоединятся все земли до Альп. Римские колонии были размещены в долине реки По, и началось строительство великой северной артерии — дороги Виа Фламиния. О нравственном и духовном упадке этого послевоенного периода можно судить хотя бы по тому, что, когда галлы наступали на Рим, решено было принести человеческие жертвоприношения, и они были совершены. Старый карфагенский морской порядок был уничтожен. Возможно, он был односторонним и не отвечал интересам римлян, но на море действительно существовал порядок. Теперь же Адриатика кишела иллирийскими пиратами, и в результате вспыхнувшего конфликта, вызванного этим положением дел, Иллирию после двух войн пришлось аннексировать в качестве «второй провинции». Отправив экспедиции на захват Сардинии и Корсики, восставших карфагенских провинций, римляне подготовили почву для 2-й Пунической войны. 1-я Пуническая война проверила и подтвердила силу и Рима, и Карфагена. Если бы каждая из сторон проявила больше благоразумия, если бы Рим был более великодушен, никогда не возобновилась бы эта борьба. Но Рим был неблагородным победителем. Он захватил Сардинию и Корсику без законных оснований, он увеличил размер контрибуции на 1200 талантов, он навязал предел — реку Эбро — для продвижения карфагенян в Испании. В Карфагене была сильная партия, возглавляемая Ганноном, выступавшая за уступки Риму и за скорейшее примирение с ним. Но вполне естественно, что у большинства карфагенян их недавний противник вызывал лишь отчаянную и непримиримую ненависть. Ненависть — одна из тех страстей, которые способны подчинить себе жизнь человека, в особенности определенный тип людей: с темпераментом, слишком склонным к крайностям. Эти люди готовы превратить свою жизнь в мстительную мелодраму, находя стимул и удовлетворение в пугающих демонстрациях «возмездия» и расплаты. Страх и зависть первобытного существа продолжают приносить ужасающие плоды и в наших жизнях: от каменного века нас отделяют не более чем четыре сотни поколений. Во время великих войн, как известно всей Европе, этот «ненавидящий» темперамент может дойти до крайнего предела. Те жадность, гордыня и жестокость, которые выпустила на свободу 1-я Пуническая война, приносили теперь свой обильный урожай безумной ненависти к иноземцам. Заметной фигурой на стороне Карфагена был выдающийся полководец и государственный деятель Гамилькар Барка, который принялся за осуществление планов по захвату и разрушению Рима. Он был тестем Гасдрубала и отцом мальчика Ганнибала, которому суждено было стать самым ненавистным врагом, который когда-либо наводил ужас на римский сенат. Первоочередной задачей Карфагена было восстановление флота и морских коммуникаций, утраченного морского владычества, — но Гамилькару этого, по всей видимости, не удалось осуществить. В качестве альтернативы он решил устроить в Испании плацдарм для сухопутного вторжения в Италию. Он отправился завоевывать Испанию в 241 г. до н. э., и, как рассказывал впоследствии Ганнибал, отец заставил его — одиннадцатилетнего мальчика — поклясться быть до самой смерти непримиримым врагом Рима. Граничившая с безумием нацеленность всех дарований семьи Барка на возмездие — лишь один пример того озлобления и сужения мировоззрения, которые вызвали в людях потрясения и всеобщее чувство нестабильности этой долгой войны. Четверть столетия войны сделали западный мир несчастным и бездушным. Пока одиннадцатилетний Ганнибал клялся в непримиримой ненависти к Риму, по сельскому дому в римском Тускуле бегал вредный двухлетний мальчишка, которого звали Марк Порций Катон (234–149 до н. э.). Этот мальчик дожил до восьмидесяти пяти лет, и единственной, всепоглощающей страстью его жизни была ненависть к любому человеческому счастью, кроме его собственного. Катон был хорошим солдатом и сделал успешную карьеру как политик. Одно время он командовал в Испании, где сумел отличиться своей жестокостью. Он всегда любил покрасоваться в роли защитника религии и общественной нравственности и под этим удобным прикрытием всю жизнь вел войну против всего, что было молодо, привлекательно или красиво. Все, что пробуждало в нем зависть, он осуждал и клеймил, как безнравственное. Катон был неутомим в том, что касалось поддержки исполнения тех законов, которые были направлены против вольностей в одежде, украшений для женщин, развлечений и возможности свободно общаться. Ему посчастливилось стать цензором, что дало ему власть вторгаться в личную жизнь государственных деятелей. Как следствие он начал уничтожать своих политических оппонентов, устраивая показательные скандалы из их личных неурядиц. Он изгнал Манлия из сената за то, что тот среди бела дня поцеловал свою жену на глазах их дочери. Катон прославился также как гонитель греческой литературы, о которой до последних лет своей жизни он не имел ни малейшего представления. Впоследствии, правда, он читал и восторгался Демосфеном. Сам он писал о сельском хозяйстве и об утраченных древних доблестях Рима. Эти сочинения также проливают свет на то, что за человек был Марк Порций Катон. Одна из его сентенций: когда раб не спит, он должен работать. Другая: состарившегося вола и раба следует немедля продать. Возвращаясь в Италию, он бросил в Испании своего боевого коня, который побывал с ним во всех сражениях, чтобы сэкономить на стоимости перевозки. Особую ненависть Катон питал к чужим садам и, будучи должностным лицом, сократил подачу воды для садовых нужд в Риме. Пообедав в компании гостей, он не находил ничего предосудительного в том, чтобы, взявшись за кнут, сразу же идти проверять недоработки в своем хозяйстве. Он был чрезвычайно высокого мнения о собственных достоинствах и непременно упоминал о них в своих писаниях. О сражении в Фермопилах против селевкидского царя Антиоха Великого он писал так: «Все, кто видели, как Катон атакует врага, как он обратил его в бегство, преследовал и наголову разгромил его, заявляли, что Катон меньше обязан римскому народу, чем римский народ — Катону».[32] Состарившись, Катон сам предался похоти и стал сожительствовать с рабыней. Когда его собственный сын возмутился этим безобразиям, он обзавелся молодой женой, дочерью своего секретаря, положение которого не позволяло ему отклонить предложение. О том, что сталось с рабыней, история умалчивает. Вероятно, он ее продал. Этот человек — воплощение всех доблестей истинного римлянина — умер в глубокой старости, окруженный всеобщим почтением и страхом. Главное, чем он смог отличиться на ниве общественной деятельности, было настойчивое требование начать 3-ю Пуническую войну и окончательно разгромить Карфаген. Катон однажды посетил Карфаген в числе уполномоченных, которым поручили уладить некоторые разногласия между Карфагеном и Нумидией, и ужаснулся, обнаружив приметы, говорившие о достатке и даже о счастливой жизни в этой стране. Вернувшись домой, Катон в дальнейшем завершал каждое свое выступление в сенате хриплым «Карфаген должен быть разрушен». Такие вот люди смогли выделиться в Риме за время Пунических кампаний. С Катоном предстояло иметь дело Ганнибалу и карфагенскому реваншу, и по ним обоим мы можем судить, каков был дух того века. Две эти великие западные державы, — и Рим, вероятно, более, чем Карфаген, — были истощены духовно и нравственно потрясениями 1-й Пунической войны. Темная сторона жизни стала преобладающей. История 2-й и 3-й Пунических войн (с 218 по 201 и 149 по 146 гг. до н. э.) — это не история благополучных и здравомыслящих народов. Абсурдно историкам писать о «политических инстинктах» римлян или карфагенян. Совершенно другие инстинкты тогда были выпущены на свободу. Кровавые глаза первобытной обезьяны вернулись обратно в наш мир. Это было время, когда тех людей, которые еще были в своем уме, преследовали, травили и убивали. Подлинный дух того времени виден по тому, что в Риме пошли на человеческие жертвоприношения во время всеобщей паники перед битвой с галлами у Теламона, по тому, как искали благоприятное знамение, пристально осматривая еще дрожащую печень жертвы. Две великие силы Западного мира оказались, несомненно, ослеплены самоубийственным психозом. Два великих народа, каждый из которых был необходим для мирового развития, набросились друг на друга. И, наконец, Рим успешно покончил с Карфагеном. Мы можем лишь вкратце затронуть обстоятельства 2-й и 3-й Пунических войн. Мы уже рассказывали, как Гамилькар стал готовить в Испании войска для реванша и как римляне запретили ему переходить Эбро. Он умер в 228 г. до н. э., и продолжателем его дела стал его зять Гасдрубал, убитый в 221 г. до н. э. После него дело войны с римлянами перешло к двадцатишестилетнему Ганнибалу. Непосредственный повод для начала войны дали сами римляне, которые, в нарушение их же собственных постановлений, стали вмешиваться в дела карфагенян к югу от Эбро. Пользуясь этим, Ганнибал прошел маршем через всю южную Галлию и, перейдя через Альпы (218 г. до н. э.), оказался в Италии. История последующих пятнадцати лет — это история самого блестящего и самого безрезультатного похода, какой только видело человечество. Целых пятнадцать лет Ганнибал наводил страх на всю Италию, одерживая победу за победой и не зная поражений. Римские полководцы были не ровня этому карфагенянину, и как только они встречались на его пути, они оказывались разбиты. Лишь один римский полководец, Публий Корнелий Сципион (погиб в 211 до н. э.), обладал достаточным чувством стратегии, чтобы найти верную схему действий и в итоге отобрать у Ганнибала все плоды его побед. Еще в самом начале войны его направили в Марсель, чтобы перехватить Ганнибала. Сципион опоздал на три дня, но вместо того чтобы броситься в погоню, он пошел в Испанию и перерезал доставку Ганнибалу подкреплений и продовольствия. На протяжении всех последовавших военных действий римская армия оставалась в Испании между Ганнибалом и его тылами. Ему так и пришлось всю войну провести в «подвешенном» состоянии, не имея возможности проводить осады и закрепить результаты своих побед. Когда Ганнибал встречался с римлянами в открытом поединке, он всегда побеждал. Он одержал две большие победы в северной Италии и сумел привлечь на свою сторону галлов. Далее он вторгся в Этрурию, где устроил засаду, окружил и полностью уничтожил римскую армию у Тразименского озера. В 216 г. до н. э. Ганнибал был атакован значительно превосходящими силами римлян при Каннах, но и здесь одержал полную победу. Пятьдесят тысяч римлян, как говорят, были убиты и десять тысяч взято в плен. Однако развить свой успех и захватить Рим Ганнибал не мог, потому что у него не было осадных машин. Канны принесли другие плоды. Значительная часть южной Италии перешла на сторону Ганнибала, включая Капую, второй по размерам город после Рима. Его союзниками стали македоняне. Более того. Гиерон, правитель Сиракуз, преданный союзник Рима, к тому времени уже умер, а его преемник предпочел быть с карфагенянами. Римляне, однако, продолжали вести войну с неизменным упорством и решительностью. Они отказались от переговоров с Ганнибалом после Канн и организовали медленную, но в конечном итоге успешную блокаду и осаду Капуи, а затем римская армия приступила к взятию Сиракуз. Осада Сиракуз памятна главным образом участием в ней знаменитого философа Архимеда, которому долго удавалось удерживать римлян в гавани, не давая перейти к штурму города. Мы уже упоминали Архимеда как одного из учеников и корреспондентов школы при александрийском Мусее. Он был убит во время завершающего штурма города. Тарент (209 г. до н. э.), основной порт для Ганнибала, откуда шло подкрепление его войскам, постигла та же участь, что и Сиракузы, а следом за ними и Капую (211 г. до н. э.), и его связь со своими тылами стала нерегулярной. Испанию также удалось, шаг за шагом, вырвать из-под контроля карфагенян. Когда подкреплению, которое направлялось к Ганнибалу под командованием его брата Гасдрубала (не путать с его зятем, носившим то же имя и погибшим в Испании), наконец, удалось прорваться в Италию, оно было разбито в сражении у реки Метавр (207 г. до н. э.). Первой вестью об этой катастрофе, которая дошла до Ганнибала, была отрубленная голова брата, заброшенная в его лагерь. После этого Ганнибал оказался запертым в Калабрии, каблуке Итальянского сапога. У него уже не было сил, чтобы вести сколько-нибудь значительные операции, и он вернулся в Карфаген — как раз вовремя, чтобы возглавить карфагенян в последнем сражении этой войны. Последнее сражение, битва при Заме (202 г. до н. э.), произошла уже в окрестностях Карфагена. Это было первое поражение, которое испытал Ганнибал, так что следует уделить немного внимания и личности его победителя, Сципиона Африканского Старшего (235–183 до н. э.), который оставил след в истории и как благородный человек, и как великий воин. Мы уже упоминали некоего Публия Корнелия Сципиона, который атаковал тылы Ганнибала в Испании. Победителем Ганнибала был его сын. До Замы он носил то же имя — Публий Корнелий Сципион; затем ему было дано прозвище Африканский. Сципион Африканский был воплощением всего того, что вызывало недоверие, ненависть и неприятие у римлян старого закала, вроде Катона. Он был молод, счастлив и талантлив, с легкостью тратил деньги, был начитан в греческой литературе и более склонялся к фригийским новшествам в религии, чем к строгим божествам Рима. И он не верил в ту предельную осторожность, которая была тогда единственной римской стратегией. После поражений, с которых началась для римлян 2-я Пуническая война, на всех их действиях отпечаталась личность полководца Фабия Максима (ум. в 293 до н. э.), который возвел уклонение от решительного сражения с Ганнибалом до уровня священного принципа. На протяжении десяти лет «фабиева тактика» превалировала у римских военачальников в Италии. Они устраивали блокады, отрезали обозы карфагенян, нападали на отставших — и тут же отступали, как только появлялся Ганнибал. Нет сомнений, это было оправдано после этих первых неудач, но обязанность сильнейшей стороны — а Рим оставался более сильной стороной на протяжении всей 2-й Пунической войны — не втягиваться в бесконечную войну, но восстановить потери, подобрать способных командиров, подготовить лучшие войска и уничтожить силы противника. Решимость — это одна из обязанностей силы. Для таких людей, как юный Сципион, уклончивое и нерешительное бездействие Фабия Максима, которое заставляло и Карфаген, и Италию медленно истекать кровью, было неприемлемо. Он призвал к нападению на сам Карфаген. «Но Фабий по этому случаю забил тревогу, всполошив весь Рим, как будто бы Республика подвергалась самой крайней угрозе со стороны безрассудного и опрометчивого юнца. Он прилагал все усилия, стараясь словом или делом разубедить сограждан от принятия этого предложения. В сенате он также отстаивал свое мнение. Но, по всеобщему убеждению, причиной его нападок на Сципиона была либо зависть его успехам, либо тайное опасение, что, если этот молодой герой совершил какое-либо заметное деяние, положит конец войне или даже сумеет перенести ее за пределы Италии, его собственные неспешные предприятия на протяжении столь многих лет могут быть расценены как бездействие или робость… Он обратился к Крассу, товарищу Сципиона по консульству, и что было сил убеждал его не уступать эту провинцию Сципиону, но если он считает целесообразным продолжать войну таким образом, самому выступить против Карфагена. Он даже воспрепятствовал выделению денег на эту экспедицию, так что Сципиону самому пришлось побеспокоиться о снаряжении своих войск… Он пытался помешать тем молодым людям, которые хотели отправиться вместе со Сципионом записываться к нему в войско, и во всеуслышание заявлял и на Форуме, и в сенате, что «этот Сципион не только сам избегает встречи с Ганнибалом, но намерен увести с собой оставшуюся силу Италии, убеждая молодежь покинуть своих родителей, своих жен и родной город, в то время как непокоренный и могучий враг все еще стоит у его ворот». Этими речами он так устрашил людей, что Сципиону позволено было взять с собой только те легионы, что были в Сицилии, и три сотни солдат из тех, что верой и правдой служили под его началом в Испании… После того как Сципион высадился в Африке, вскорости в Рим поступило известие о его славных и замечательных подвигах. Эта весть была подкреплена и богатой добычей, которая только убеждала в ее правдивости. Нумидийский царь был взят пленником, два лагеря были сожжены и разрушены, а с ними множество людей, оружия и лошадей, карфагеняне же послали приказ Ганнибалу оставить свои бесплодные усилия в Сицилии и возвращаться домой, чтобы защищать теперь свою родную страну. В то время как все восхваляли подвиги Сципиона, Фабий предложил, чтобы тому был назначен преемник, ничем не подкрепляя своего мнения, кроме известного изречения: «Опасно доверять дела такой важности удаче одного человека, ибо сомнительно, чтобы счастье всегда улыбалось одному и тому же…» И даже тогда, когда Ганнибал погрузил свою армию на корабли и покинул Италию, Фабий не оставил своих усилий омрачить всеобщую радость и надежды римлян, ибо он позволил себе вольность заявить, Битве у Замы предшествовали краткое перемирие и переговоры, которые провалились по вине карфагенян. Так же, как и в случае битвы при Гавгамелах, точная дата сражения при Заме известна нам благодаря затмению, которое произошло на этот раз во время сражения. К римлянам присоединились нумидийцы, жители глубинных районов Карфагена, под командованием своего царя Масиниссы, и это дало римлянам, впервые за время их всех сражений с Ганнибалом, значительное превосходство в коннице. Фланги конницы Ганнибала были оттеснены, а более совершенная выучка пехоты Сципиона позволила ей создать просветы в своих порядках перед атакой боевых слонов карфагенян, не дав им посеять панику в своих рядах. Ганнибал попытался растянуть строй своей пехоты, чтобы охватить с фланга позиции римской пехоты. Но если в Каннах преимущество в выучке и, следовательно, в маневренности было на его стороне и он смог окружить и затем перебить беспорядочно сгрудившуюся пехоту, то в этот раз он обнаружил, что ему противостоял порядок, лучший, чем его собственный. Строй карфагенян, растянувшись, разорвался, римские легионы перешли в стремительную атаку, и дело было сделано — для римлян. Римская кавалерия прекратила преследование бежавшего верхом Ганнибала и обрушилась на карфагенян, превратив то, что уже было поражением, в сокрушительный разгром. Карфаген сдался без какого-либо дальнейшего сопротивления. Условия сдачи были суровыми, но они все же позволяли Карфагену надеяться на какое-то достойное будущее. Ему пришлось уступить Испанию Риму, отдать весь свой военный флот, за исключением десяти судов, выплатить Риму 10 тысяч талантов контрибуции и, что было самым трудным условием из всех, согласиться не вести войн без позволения Рима. Вдобавок было поставлено условие о выдаче Ганнибала как величайшего врага Рима. Но он избавил своих соотечественников от этого унижения и бежал в Азию. Таковы были совершенно непомерные условия Рима. Но есть нации, настолько малодушные, что им недостаточно одной победы над врагом. Они не успокоятся, пока не добьют его окончательно. То поколение римлян, которое почитало за образец величия и добродетели людей вроде Катона Цензора, неизбежно сделало из своей страны ненадежного союзника и трусливого победителя. История Рима последующих пятидесяти трех лет, которые прошли между битвой при Заме и последним актом этой трагедии, 3-й Пунической войной, повествует о грубой, назойливой экспансии Рима и о медленном упадке свободного земледельческого населения внутри страны из-за ростовщичества и жадности богатых. Дух нации стал низменным и безжалостным: не было больше ни дальнейшего расширения числа римских граждан, никакого следа былой щедрости, с которой чужеземные племена включались прежде в состав римского народа. Испанией управляли плохо, заселяли медленно и с большими трудностями. Сложные политические интриги привели к тому, что Иллирия и Македония были низведены до уровня провинций — плательщиков дани. Рим, очевидно, решил перейти к принципу «пусть налоги платит чужеземец» и освободить свое собственное население от уплаты налогов. После 168 г. до н. э. старый земельный налог уже больше не взимался в Италии и единственные поступления, которые приходили из Италии, получали с государственных земельных владений и через пошлины на иноземные товары. Поступления из провинции, которая получила название Азия, должны были покрывать расходы римского государства. У себя дома люди типа Катона приобретали земельные угодья, давая ссуду, а потом не позволяя выкупить закладные прежним владельцам, — зачастую тем, кто оставил свое хозяйство ради воинской службы. Они сгоняли свободных граждан с их земли и управляли своими имениями, нещадно эксплуатируя ставших дешевыми рабов, которых по ходу завоеваний в великом множестве свозили в Рим. Такие люди рассматривали всех иноземцев на покоренных территориях, как еще не привезенных рабов. Сицилия перешла в руки ненасытных откупщиков. Состоятельные люди, используя труд рабов, могли выращивать там пшеницу и с большой выгодой продавать ее в Рим, а свои земли в самой Италии использовать только для разведения скота. Как следствие, начался приток неимущего населения Италии в города, и в частности в Рим. У нас нет возможности подробно рассказать о первых конфликтах растущей Римской державы с Селевкидами и о том, как Рим вступил в союз с Египтом. Греческие города, оказавшиеся в тени крепнущего Рима, стараясь не прогадать, переходили то на одну, то на другую сторону, пока не оказались в полном подчинении у Рима. Карта, которую мы приводим здесь, поможет представить, как выглядели теперь его расширившиеся владения. Но и в этом веке всеобщего упадка нравов слышны были протестующие голоса. Мы уже говорили о том, как изнурительной болезни 2-й Пунической войны — болезни государства, при которой алчные богачи появлялись на его теле, как на больном теле высыпают нарывы, — был положен конец решительными действиями Сципиона Африканского. Когда казалось невероятным, что сенат может предоставить ему, как римскому полководцу свободу действий, он пригрозил обратиться напрямую к народу. Впоследствии он приобрел не меньшую известность своим противостоянием сенатской шайке, которая последовательно превращала Италию из страны свободных земледельцев в страну скотоводства и пастбищ, в страну рабского труда. Сенаторы попытались уничтожить его еще до того, как он достигнет Африки, когда дали, как они надеялись, недостаточно войск для победы. А после войны сенаторы сразу же лишили Сципиона всех полномочий. Личный интерес, как и врожденная злоба, побуждали Катона нападать на него. Сципион Африканский Старший, по всей видимости, обладал великодушным характером и не был склонен эксплуатировать ради собственной выгоды общественное недовольство сложившимся положением дел и свою огромную популярность в народе. Он пошел в подчиненные к своему брату Луцию Сципиону, когда тот командовал первой римской армией, вступившей на землю в Азии. У Магнесии, в Лидии, огромное и разнородное воинство под командованием Антиоха III (242–187 до н. э.), Селевкидского правителя, постигла та же судьба (190 г. до н. э.), что и очень похожее на него персидское войско сто сорок лет назад. Эта победа навлекла на Луция Сципиона враждебность сената, и он был обвинен в незаконной растрате денег, полученных от Антиоха. Это обвинение вызвало у Сципиона Африканского праведный гнев. В тот момент, когда Луций поднялся в сенате, держа в руках счета, готовый отразить все обвинения своих недоброжелателей, его брат выхватил у него из рук эти документы, порвал и бросил их на землю. Его брат, сказал он, положил в государственную казну 200 тысяч сестерциев (серебряных монет). Что же теперь, ему держать отчет по каждой мелочи, пока недруги будут стараться запутать его и уличить во лжи? Когда же впоследствии Луций все же был обвинен в растрате и осужден, Сципион прибег к силе, чтобы выручить его. Но когда и его отстраняли от должности, он напомнил народу, что этот день (так совпало) был годовщиной битвы при Заме, и под рукоплескания и одобрительные выкрики народа отказался повиноваться властям. Римский народ никогда не отказывал в поддержке Сципиону Африканскому. Такие люди и теперь, две тысячи лет спустя, вызывают симпатию. Он был способен бросить порванные счета в лицо сенату, а когда Луций снова подвергся нападкам, один из народных трибунов наложил свое вето и тем прекратил дальнейшее его преследование. Но Сципиону Африканскому все же недоставало того закала, который делает людей выдающимися демократическими лидерами. Он не был Цезарем. У него не было тех качеств, которые позволяют лидеру принять в силу необходимости правила грязной политической игры. После всех этих событий он, не желая больше оставаться в Риме, удалился в одно из своих поместий, где и умер в 183 г. до н. э. В том же году умер и Ганнибал. Он отравил себя, отчаявшись спастись от непрестанного преследования римлян. Страх, который все еще испытывал перед ним римский сенат, гнал его от двора одного владыки к другому. Несмотря на возмущенные протесты Сципиона, Рим одним из условий мира с Карфагеном поставил выдачу Ганнибала и продолжал требовать его выдачи у каждого из государств, где тот находил себе прибежище. Когда был заключен мир с Антиохом III, это снова было одним из условий. Ганнибала, наконец, выследили в Вифинии. Царь Вифинии задержал его с целью отправить в Рим, но Ганнибал давно уже приберег для такого случая яд, который хранил в кольце. Смерть спасла его от последней встречи с римлянами. Также к чести семьи Сципионов можно добавить и то, что один из них, Сципион Назика (ум. в 132 до н. э.), передразнивая Катона, завершал все свои речи в сенате словами «Карфаген должен стоять». У него было достаточно здравого смысла, чтобы видеть, что партнерство с Карфагеном может стать еще одним стимулом к процветанию Рима. Но именно второму Сципиону Африканскому (185–129 до н. э.), приемному внуку Сципиона Африканского Старшего, выпало взять и разрушить Карфаген. Единственным вызовом со стороны карфагенян, который привел к 3-й и последней Пунической войне, было то, что они продолжали торговать и богатеть. Их торговля при этом нисколько не соперничала с римской; когда уничтожили Карфаген, почти вся его торговля угасла вместе с ним, и Северная Африка вступила в стадию экономического упадка. Однако его процветание будило жгучую зависть. Богатому сословию всадников нестерпимо было любое процветание в мире, кроме их собственного. Рим спровоцировал войну, поощряя нумидийцев совершать набеги на Карфаген, пока доведенным до отчаяния карфагенянам не оставалось ничего иного, как прибегнуть к силе. Рим затем набросился на Карфаген с обвинениями, что тот нарушил договор — ведь Карфаген начал войну без разрешения! Карфагеняне согласились отправить заложников, которых требовал Рим, они отказались от сопротивления, они были готовы отказаться и от своих территорий. Но это повиновение только усилило нетерпимое высокомерие Рима и безжалостную жадность всадников, которые руководили его действиями. Рим предъявил требование, чтобы жители Карфагена оставили свой город и переселились в местность по меньшей мере в десяти милях от моря. И это предлагалось сделать жителям города, который почти всецело зависел от морской торговли! Это абсурдное требование вызвало отчаянный протест у карфагенян. Они отозвали заложников и стали готовиться к защите своего города. За полстолетия бездумного и безнравственного правления военные навыки римлян постепенно пришли в упадок, так что первые атаки на город в 149 г. до н. э. едва не закончились катастрофой для Рима. Юный Сципион во время этих действий сумел отличиться разве что скромными способностями. Следующий год также ознаменовался провалом для бездарей из сената. Теперь уже пришел черед сенаторам, еще недавно таким задиристым, трястись от страха. Римская чернь была еще более напугана. Юного Сципиона, главным образом из-за громкого имени, сделали консулом, хоть он не подходил для этой должности ни по возрасту, ни по личным качествам, и спровадили в Африку спасать родину. Последовавшие за этим осада и взятие Карфагена были беспримерны по своему упорству и жестокости. Сципион приказал насыпать дамбу через всю гавань, и теперь осажденные не могли получать подкрепления ни с моря, ни с суши. Карфагеняне страдали от страшного голода, но держались, пока город не был взят приступом. Уличные бои продолжались шесть дней, а когда, наконец, сдалась и главная городская цитадель, в живых осталось лишь около пятидесяти тысяч карфагенян из почти полумиллионного населения города. Все уцелевшие были проданы в рабство, город сожжен, а развалины срыты до основания. В знак окончательного падения Карфагена провели соответствующую торжественную церемонию и наложили проклятие на каждого, кто попытается восстановить его. В том же году (146 г. до н. э.) римский сенат и всадники убили — иначе не скажешь — еще один великий город, Коринф. У них был предлог: Коринф выступил против них, однако едва ли это может служить достаточным оправданием. Нам следует обратить внимание в этом кратком разделе на те перемены после 3-й Пунической войны в военной системе Рима, которые оказались исключительно важны для его дальнейшего развития. Вплоть до этого периода римское войско представляло собой ополчение свободных граждан. Право сражаться и право голосовать были тесно связаны. Народное собрание по центуриям следовало порядку военной мобилизации; на Марсово поле процессия двигалась, возглавляемая всадниками, словно ополченцы на защиту родного города. Эта система очень напоминала ту, что существовала у буров во время англо-бурской войны. Обычный римский гражданин, как и обычный бур, был земледельцем; и по призыву своей страны он становился в строй, когда это было необходимо для защиты государства. Буры сражались исключительно хорошо, но в глубине души у каждого из них было нестерпимое желание поскорее вернуться к своим фермам. Для продолжительных военных операций, таких, как осада Вей, римляне подводили свои силы посменно, давая передышку предыдущей смене осаждающих; таким же образом буры поступили при осаде Ледисмит в 1899 г. Когда после 2-й Пунической войны пришла очередь покорения Испании, все понимали, что нужна армия совершенно иного типа, чем прежде. Испания была слишком далеко, чтобы можно было периодически заменять там свои войска на новые, и война требовала более тщательного обучения солдат, чем это было возможно при регулярно призываемом и распускаемом ополчении. Поэтому людей начали призывать на более долгий срок и платить им за службу. Так впервые наемные солдаты появились в римской политике. К оплате прибавился и такой фактор, как доля в военной добыче. Катон разделил испанское серебро между своими солдатами; известно также, что он нападал на Сципиона за то, что тот часть военной добычи роздал своим солдатам в Сицилии. Появление платы за воинскую службу привело к возникновению профессиональной армии и столетием позднее — к разоружению среднего римского гражданина, который теперь влачил жалкое существование в Риме и более-менее крупных городах государства. Эти вооруженные ополченцы выигрывали великие войны, и прочное основание государства до 200 г. до н. э. сохранялось также благодаря вооруженным земледельцам. Но впоследствии народное ополчение свободных римских граждан постепенно исчезло. Те изменения, которые начались после 2-й Пунической войны, были окончательно завершены к концу столетия в реорганизации римской армии Марием, о чем мы расскажем в свое время. С этого момента, когда мы будем говорить об «армии», мы будем писать «легионы», и как нам предстоит узнать, это будет совершенно новый тип армии, больше не знающей сплоченности общего гражданства. С разрывом этой связи легионы создают себе новый «корпоративный дух», главный интерес которого противоположен интересам общества. Теперь они более привязаны к своему предводителю, который, как они знают, позаботится о том, чтобы у них было жалованье и возможность пограбить во время похода. Перед Пуническими войнами честолюбивые люди в Риме старались обратить на свою сторону плебеев; теперь для них стала важнее поддержка легионов. Юлий Цезарь (60 г. до н. э) принял меры, чтобы решения сената получали большую огласку, и с этой целью их писали на досках для объявлений, in albo (то есть на побеленных досках). До того времени существовал обычай публиковать таким образом ежегодный указ претора. Тогда были профессиональные переписчики, которые со специальным курьером отправляли новости для провинциальных богатых корреспондентов, а те уже переносили эти новости на побеленную доску. Цицерон (106–43 до н. э.) в те времена, пока был наместником Сицилии, получал текущие новости от такого профессионального переписчика. Он жалуется в одном письме, что ему доставляют совсем не то, что нужно: выписки обилуют сведениями о гонках колесниц, и ни слова — о текущей политической ситуации. Очевидно, эта система писем-новостей была доступной только для общественных деятелей и только в благополучные для страны годы. Политическое устройство Рима гораздо более походило на цивилизованное государство, чем какое-либо из тех, что мы рассматривали прежде. Но в некоторых моментах оно еще было удивительно первобытным и «нецивилизованным». Когда, перелистывая страницы римской истории, переводишь ее в термины дебатов и мероприятий, политики и кампаний, капитала и труда, сталкиваешься то тут, то там с вещами, от которых вздрагиваешь, — как если бы случилось открыть двери дома на неожиданный звонок и протянуть в приветствии руку только для того, чтобы пожать волосатую лапу неандертальца и заглянуть в его звероподобное низколобое лицо. Рабство в Риме было дикарским рабством, гораздо более бесчеловечным, чем рабство в Вавилоне. Мы уже имели возможность посмотреть на добродетельного Катона в окружении его рабов во II столетии до н. э… Более того, когда царь Ашока правил Индией, опираясь на добро и ненасилие, римляне воскресили этрусское развлечение: бои военнопленных за собственную жизнь. Говоря о происхождении этого развлечения, снова невольно вспоминается Западная Африка, доисторические обычаи проливать кровь пленников на похоронах вождя. В этом спорте был и свой религиозный штрих: рабы, которые крючьями вытягивали мертвые тела с арены, надевали маски перевозчика душ в подземном царстве, Харона. Когда в 264 г. до н. э. в Индии правил Ашока, началась 1-я Пуническая война и состоялись первые упоминаемые гладиаторские бои на римском Форуме, чтобы отметить таким образом похороны представителя старой римской фамилии Брутов. Пока что это было довольно скромное зрелище, с тремя сражающимися парами, но скоро гладиаторы уже сотнями выходили на арену. Вкус к этим боям рос с невероятной быстротой, а войны с избытком поставляли пленников для гладиаторских школ. Те же, кто так любил поучать других, кто был так строг к поцелуям, женским украшениям и греческой философии, только приветствовали это нововведение. Пока кто-то страдал, кому-то причиняли боль, за нравственность в Риме, по-видимому, можно было не беспокоиться. Если республиканский Рим и был первым в ряду современных самоуправляемых национальных государств, то это был, несомненно, их неандертальский прообраз. За два или три последующих столетия гладиаторские зрелища в Риме выросли до немыслимых размеров. Поначалу, пока войны случались часто, гладиаторами становились военнопленные. Они выходили с привычным для своего народа вооружением, их объявляли как бриттов, мавров, скифов, негров и т. д., и в этих представлениях была хотя бы какая-то польза с военной точки зрения. Затем стали использовать и преступников из низших слоев общества, приговоренных к смерти. Древний мир не задумывался над тем, что и у преступника, приговоренного к смерти, есть свои права, так что использование преступников в гладиаторских боях несравнимо даже с тем, что их трупы становились «материалом» для вивисекторов в александрийском Мусее. Но по мере того как этот своего рода шоу-бизнес становился все более прибыльным и потребность в жертвах все возрастала, в гладиаторские школы стали продавать обычных рабов. Теперь любой раб, навлекший на себя подозрения хозяина, мог в один момент оказаться в заведении, откуда был только один выход — на арену. Там же можно было увидеть не только рабов, но и свободных — молодежь, промотавшую свое состояние, а также разного рода отчаянных парней, готовых добровольно поставить на кон свою жизнь и сноровку ради доли в барышах, которые приносило это зрелище. Гладиаторов со временем также стали использовать и как вооруженную охрану — состоятельные люди покупали группу гладиаторов, вооружали их и использовали как телохранителей, либо сдавали своих гладиаторов для боев внаем за оплату. Само представление начиналось с пышной процессии (помпа) и импровизированных батальных сцен. Настоящие схватки начинались по сигналу трубы. Гладиаторов, которые отказывались сражаться по какой-либо причине, выгоняли на арену кнутами или раскаленными прутьями. Раненый мог призвать к милосердию зрителей, подняв указательный палец. Зрители тогда махали платками в знак помилования; если же они протягивали руку, сжав кулак и по-особому выставив большой палец, то это означало, что они приговаривают его к смерти. Каким именно был этот знак, мнения различных авторов расходятся. Одни говорят, что большой палец вверх (к груди) означал смерть, а вниз — «опусти меч». Но по общему убеждению именно опущенным вниз большим пальцем требовали смерти поверженного гладиатора. Убитых и полумертвых вытаскивали с арены в особое место, сполиарий, где с них стаскивали гладиаторское облачение, а тех, кто еще дышал, добивали. По тому, как убийство было превращено в спорт и зрелище, можно судить о том, насколько велик разрыв между нравственными стандартами римского общества и нашими. Несомненно, не менее жестокие и вопиющие ущемления человеческого достоинства случаются и в наши дни, однако мы не можем сказать, что они происходят в рамках закона и без единого голоса протеста. В самом деле, до времени Сенеки (I столетие н. э.) неизвестно, чтобы кто-либо открыто высказывался против подобных занятий. Сознание человечества было слабее и менее разумно, чем теперь. Однако впоследствии новая сила наполнила собой разум человечества, и связано это было с распространением христианства. Дух Иисуса, который принесло христианство в позднее римское государство, стал непримиримым противником рабовладения и подобного рода жестоких зрелищ. С распространением христианства эти два неприглядных явления постепенно приходят в упадок и исчезают. Профессор Гилберт Мюррей также добавляет в этой связи, что «гладиаторские бои давали основание грекам относиться к римлянам как к варварам. Случались даже бунты, когда один из римских проконсулов задумал провести их в Коринфе». Неприятие этих жестоких развлечений древности, как мы видим, нельзя назвать исключительно христианским. «У римлян лучшие люди также, очевидно, не питали любви к ним, однако они не решались открыто назвать их жестокими. К примеру, Цицерон, когда был вынужден посещать цирк, брал с собой таблички и секретаря и старался не смотреть на то, что происходит на арене. Особое отвращение у него вызывали травля и убийство слонов. Эти зрелища решительно осуждались греками-философами, и в разное время два киника и один христианин, протестовавшие против них, отдали свои жизни на арене, прежде чем эти игры были окончательно отменены». |
||||
|