"Московляне" - читать интересную книгу автора (Блок Георгий Петрович)

II

Здесь почти с самого начала столетия княжил один из младших Мономаховых сыновей — Юрий Владимирович, прозванный Долгоруким.

Жизнь Юрия с первых же лет пошла особенным путем, не похожим на обыкновенный княжеский.

Мономах услал его в Залесье еще малым ребенком. Там и вырос Юрий — вдали от Киева, где все дышало прошлым, в разлуке с отцом, мечтавшим воротить это прошлое, в стороне от родичей-князей с их мудреными обычаями, с их упрямыми предрассудками, унаследованными от того же прошлого. Так и вступил Юрий в зрелые года — сыном своего века и своего края, свободным от ярма старины.

Он был первым князем, оседло поселившимся в Залесье: до него князья бывали здесь только наездами.

Доставшаяся Юрию волость издавна общалась с Киевом, с Новгородом, со Смоленском (со Смоленском особенно родственно) и с другими русскими землями. Близкими соседями Ростово-Суздальской области были волжские булгары. Через их посредство ее хорошо знал арабский Восток. Она обменивалась товарами с кавказским Югом. Сюда засылал гостей и европейский Запад. Но при всей широте и живости этих внешних связей внутренняя жизнь складывалась в Залесье иначе, чем на Днепре.

Города были не слабее и не беднее многих тамошних. Но городов было мало. Древний Ростов, богатый рыбными озерами да соляными варницами; более поздно окрепший Суздаль, вскормленный хлебородным Опольем, что раскинулось безлесным просветом по обоим берегам реки Нерли; подле них, на Клязьме, молодой, бодро входивший в силу Владимир; поодаль, на Волге, мал градок Ярославль; еще дальше на север, вверх по Шексне, старое Белозеро — вот и все города, какие застал Юрий в своей пространной, но еще малолюдной волости.

В городах и около них жизнь била ключом: изощрялись ремесла, ширилась торговля, тучнели пригородные нивы. Понаехавшие с князем бояре-дружинники богатели не по дням, а по часам, осев в земледельческом Суздале. С ними соперничало исконное местное боярство, угнездившееся главным образом в Ростове, где успело созреть и матерое купечество. Новоприезжие и туземные бояре состязались и между собой, и с духовенством, и с князем в захвате пахотных угодий, бортных лесов, бобровых гонов, рыбных ловель, соляных озер, а главное — в изобретении новых, все более коварных способов жить чужим трудом.

Начало феодальным отношениям было положено не здесь, а на Днепре и на Волхове, но тут, на берегах приростовских озер и Клязьмы, еще не тронутых войнами, не разоренных половцами, сыскалась более удобная почва для этих новых отношений. Ветхое отмирало здесь незаметнее, молодое нарождалось легче и росло быстрее. Людской быт день ото дня менял свой лик.

Однако так жили только города с ближайшими, зависимыми от них сельскими округами.

А дальше, за тесными пределами этих опрятно расчищенных и усердно возделанных округ, стояли непроглядные леса, где, по тогдашней поговорке, не сходились еще топор с топором и соха с сохой. Там, в малых и редких селищах, раскиданных лишь кое-где по глухим речкам и речушкам, люди вековали еще по-старому, по-бывалому. О городских новшествах туда и слух не проникал, а в укладе иных притаившихся в лесу деревень еще не совсем поизгладились следы былой принадлежности всех обитавших в деревне пахарей к одной, с годами разросшейся семье.

Для сбора дани с таких отдаленных, старобытных селений Юрию приходилось по временам выезжать самому, чего уже веками не делывали другие русские князья.

Юрий отлучался из города с неохотой.

За спиной оставался строптивый Ростов, привыкший исстари обходиться без князя. Ростовское боярство, упрямое и надменное, докучало напоминаниями о каких-то своих древних уставах и обычаях, будто бы нарушаемых Юрием: у нас, мол, того не бывало, у нас, мол, так не положено. Дерзкими голосами подтягивали боярам и ростовские купцы. Это раздражало, заставляло быть всегда настороже, стесняло движения.

Чтобы поразвязать себе руки, Юрий перебрался на житье в менее притязательный Суздаль, где окружил себя более податливыми людьми, обязанными ему, князю, своим благосостоянием. Но и эта новая, суздальская знать, осмелев от недавнего богатства, начинала тянуться, как и ростовская, к власти. Обуздывать ту и другую было не просто.

А тут еще под боком, в соседстве со своими княжескими злачными вотчинами, вскипали обидой крестьянские, или, как говорили в Залесье, сиротские, села, где в сумятице бурного хозяйственного роста одни, наживаясь, выживали других, где рядом с достатком плодилась и нищета, где и достаточный и нищий одинаково отчаянно бились в паутине еще непривычных феодальных пут.

А тут еще бередил сердце все более громкий стон и прямой ропот своих, столь нужных Юрию ремесленных людей, снедаемых завистью к городским, вольным, более сытым, чем они, рукодельникам, которых все прибывало.

Перед Юрием вставала во весь рост неотложная, труднейшая по своей новизне задача: создать крепкую государственную власть.

До этого не дошли руки у деятельного Мономаха. Над этим тщетно ломали себе голову южные союзники Юрия — предприимчивые галицкие князья. От этого отступились в позорном бессилии другие Юрьевы родичи — те, что пытались княжить в Великом Новгороде.

Юрий не смалодушествовал. Разрешить до конца не осиленную ими задачу ему не довелось, но за дело он принялся рьяно и не столько достигнутым успехом, сколько примером мужеской твердости показал потомству, как действовать дальше.

Могущество ростово-суздальских феодалов было еще слишком молодо, чтоб можно было его сломить. Да Юрий, зная цену молодости, и не хотел его ломать. Наоборот, он взращивал его, создавал себе в нем опору. Но чтобы это была действительно опора, надо было противопоставить воле сильных свою волю и, заглушив их задорные выкрики своим властным словом, заставить их ездить у своего стремени.

Это удалось Юрию. Он не ждал, как другие князья, чтобы городское вече голосами боярских и купеческих верхов подтвердило его полномочия, сказав: "А ты наш князь!" Юрий у веча не спрашивался. В его городах вече безмолвствовало. И когда приспевало, на его взгляд, время начать войну, чтобы зайти мечом булгарскую Каму, или ударить пятою Новгород, или напоить коня Днепром, Юрий Владимирович вступал в стремень уверенно: он знал, что как ни отяжелели от богатства его залесские вассалы, они покорно, по первому его зову, все как один всядут на-конь и двинутся, куда он поведет.

Трезвее других князей понимая потребности нового времени, он смелее их заглядывал в будущее. Скитальческие повадки Мономаха были ему не по нутру. Феодал с головы до пят, он прочно связал свою жизнь с жизнью своей волости и по-хозяйски заботился об ее мощи. Но, в противность другим феодалам, зорко берег ее целость, не допуская дробления.

Залогом безопасности и процветания Ростово-Суздальской области был пронизавший ее верхневолжский речной путь, давно облюбованный и новгородцами и булгарами. Стать полным хозяином этого пути, забрать в кулак оба его конца — такова наипервейшая, основная, дальновидная забота Юрия.

Свою княжескую деятельность он начинает с похода на беспокойных соседей — булгар, которые не раз обступали его города, воюя окрестные села и погосты, творя много зла.

Тяжелый взгляд Юрия все время прикован к Новгороду. То он бьет его вооруженной рукой, то сажает туда в князья сына, то прикармливает новгородских опальных, создавая себе будущих сторонников, то разоряет новгородский пригород Торжок, то перехватывает собранные новгородцами дани, то останавливает подвоз булгарского хлеба, в котором Новгород всегда нуждался, то протягивает свою действительно долгую руку далеко на север — на Двину, в лесное Заволочье, снабжавшее новгородских купцов драгоценнейшими мехами.

Эти весьма последовательные действия Юрия (его враги называли их пакостями) и рассорили его с киевской родней.

С родней были сложные счеты.

Спор шел о том, кто «старее»: племянник[10] ли, княживший в Киеве, или дядя, все грознее подававший голос из-за вятических лесов. Дядя (это был Юрий) жаловался, что племянник "снял с него старейшинство" и опозорил, не давая ему части в Русской земле, иначе говоря — под Киевом. Племянник хоть и признавал на словах, что дядя Юрий Владимирович "всех нас старей", однако на деле ни в грош не ставил его старшинство. В свое оправдание он настойчиво ссылался на то, что Юрий "с нами не умеет жити": это был оскорбительный намек на захолустную неблаговоспитанность суздальского дяди и на те жесткие правительственные навыки, которые усвоил Юрий в своем суровом залесском одиночестве.

Спор был явно бесплоден. Мириться, заключать союз на началах равноправия не хотел ни тот, ни другой. А слово «старейшинство» каждый из противников понимал по-своему.

Киевский племянник хоть летами был и моложе Юрия, однако держался старых, Мономаховых, отживших понятий и считал, что первенство принадлежит тому, кто владеет Киевом. Только Киев, думалось ему, может притязать на объединение вокруг себя всех русских земель.

Иной взгляд был у Юрия Мономашича. Мысли, бродившие у него в голове, были очень далеки от отцовских. Они были еще неясны, потому что были новы, а в новизне и была их сила.

Сила этих мыслей была в том, что их породила очень близко знакомая Юрию хозяйственная жизнь молодой, расправляющей плечи русской окраины, с каждым часом, как вешний поток, все более полноводная, рывшая себе новое русло.

Эти мысли были неясны и не могли быть ясны, потому что заключали в себе непримиримое как будто противоречие: в тех самых явлениях хозяйственной и общественной жизни, в которых сторонники старых воззрений видели только разрушительное начало и которые действительно повели к раздранию империи Рюриковичей на обособленные клочки, — в этих самых явлениях Юрий провидел начало созидательное и притом такое, которое одно только и способно было, по его мнению, восстановить нарушенное единство Русской земли.

Юрий понимал, что сколько ни любуйся призраками славного прошлого, из них все равно ничего не создашь. Мертвое не оживет, старое не помолодеет. Держава его предков, для своего, давно прошедшего, времени величественная, оказывалась на сегодняшнюю мерку несообразной и нескладной. Тяжелые, изъеденные ржавчиной цепи, которыми Киев пытался удержать при себе рвавшиеся прочь области, мешали их росту, законному и желанному. А ежели этому росту не мешать, то он же сам, расторгнув и истребив старые, омертвелые связи, он же породит новые связи, жизненно нужные, а стало быть, и прочные.

В самом деле, думал Юрий: чем богаче будут делаться обособившиеся области, тем настойчивее будет потребность сбывать друг другу свои избытки, тем властнее будет позыв к взаимному сближению.

По мере обогащения областей они будут становиться, конечно, все более лакомой поживой для внешних врагов, от которых в одиночку не всегда отобьешься. Сознание этой нарастающей со дня на день опасности превозможет феодальную рознь и заставит рано или поздно спаяться в одно государственное целое, способное удержать напор вражеского нашествия.

Юрий не загадывал, когда и как это произойдет, но предчувствовал, что сделается это не само собой и не путем мирного сговора. Кто-то положит почин, применив силу. Кто-то выше других взволочит свой стяг, чтоб виден был издалека, чтоб со всех сторон послышались покорные голоса: "Где увидим стяг твой, тут и мы с тобой!"

Кому достанется эта честь? И что напишут на стяге?

Не дедовские же предания! Этим пустым звуком никого не обманешь и никого не приманишь.

Нет, только тот добьется подлинного старейшинства, только тот воссоединит за своим щитом разъединившихся, чья рать будет многолюднее и послушнее, кто лучше ее вооружит, чья волость пышнее процветет, кто умнее наладит в ней государственный распорядок, кто настроит у себя больше городов.

В эту именно сторону и были направлены старания Юрия; такова именно и была их общая высокая цель.

Где быть сердцу Русской земли? Этот вопрос, который еще чуть брезжил в старческом сознании умного Мономаха, становился теперь главнейшим вопросом дня. Чтобы разрешить его, дяде с племянником предстояло помериться силами.

Юрий понимал неизбежность поединка, но не торопил его. И только под конец жизни, после того как киевский племянник подстрекнул новгородцев опустошить дорогие Юрию волжские берега и обезлюдить их, уведя много тысяч пленников, — только после этого Долгорукий, дав волю давно накипавшей ярости, вышел из лесов, двинулся на юг и не успокоился до тех пор, пока, искалечив и врагов и себя, не водворился наконец победителем в Киеве.

Там он и остался, там и умер. Но в этот чужой, враждебный, очень дорого доставшийся ему город его привело не праздное честолюбие, а верный расчет. Юрий был как нельзя более далек от желания возрождать былое значение Киева и приращивать к нему отпавшие земли. Но надо было обезвредить угасающий, однако по старой памяти все еще опасный очаг междоусобий: утверждение в Киеве всякой иной власти, кроме Юрьевой, угрожало бы безопасности и благоденствию его залесской вотчины.

Об ее мощи он не переставал заботиться и после овладения Киевом.

Ревниво оберегая ее рубежи, Юрий с первого же взгляда оценил те огромные военные выгоды, какие сулит обладание московским нагорьем. Оно было расположено на самом южном, передовом конце его волости и будто самой природой предназначено стеречь пути, которые вели в Залесье из Смоленска, из Чернигова и из Рязани.

Но тут Юрий натолкнулся на неожиданный отпор: поперек его дороги встал Кучко.

Это было за несколько лет до Юрьевых походов на Киев.