"Кольцо обратного времени" - читать интересную книгу автора (Снегов Сергей Александрович)5По дороге, когда мы толкались в узком туннеле с торопящимися наружу паукообразными, Лусин мысленно прошептал мне: — Какие несчастные, Эли! И обе секты несчастны одинаково. Я плакал, когда слушал Оора и Уула. Что за страдания надо испытать, чтобы дойти до таких ужасных взглядов, до таких отчаянных поступков. — Они все безумные! — сказал Ромеро. — Тяжкое существование породило изуверство. Обе секты, как справедливо назвал их наш друг Лусин, самые настоящие изуверы, и, по чести сказать, я бы затруднился установить, кто из них лучше, а кто хуже. — Два конца одной палки, — повторил я свою мысль. — Им, конечно, надо помочь, но всему народу, а не сектам. Отвергатели ничем не лучше ускорителей. Я не обидел тебя, Оан? — Мы жаждем помощи, — ответил он. — Если вы способны помочь всем аранам, помогите. В планетолете мы связались с эскадрой. Ирина непрерывно передавала на корабли всё, что мы видели и что переводил Оан. Команды звездолётов считали, что помощь аранам нужно дать, но без борьбы на стороне одной из сект. — Обращаю внимание, Эли, что у нас мало данных об Отце-Аккумуляторе и Матери-Накопительнице, а, судя по всему, они играют важную роль, — сказал Олег. — Наше мнение — вызволить завтрашние жертвы. Самосожжения не допускать. — Это приказ, Олег? — спросил я. — Это совет. Я задумался — и надолго. Было очевидное противоречие между нашими общими решениями и поступками. Только что мы постановили не вмешиваться в распри отвергателей и ускорителей и взяли на себя лишь одну миссию — облегчить условия существования на планете. Но как помешать самосожжению не вступая в борьбу с ускорителями и тем не поддерживая готовящих нападение отвергателей? Не вступаем ли мы на сомнительный путь, приводящий прямехонько в объятия одной из сект? Освобождение самосожженцев превратит ускорителей в наших врагов, — нужно ли идти на это? — Эли, что с тобой? — мысленно воскликнул Лусин. — Неужели ты не хочешь спасти несчастных? — Обращаю ваше внимание, дорогой друг, на то, свободные ли они самоубийцы, или насильственно казнимые, они — жертвы, — заметил Ромеро. — И это — главное! Я обратился к Оану: — Твои сторонники собираются завтра спасти обреченных. Удастся ли им задуманная акция? — Нет, — ответил Оан. — Мы неоднократно делали подобные нападения. Они ни разу не удавались. Мы просто не можем бездействовать, когда наших братьев казнят. Завтрашнее нападение — акт отчаяния. После такого разъяснения колебаться было нельзя. Но я все не мог принудить себя к решению. Мэри с удивлением сказала: — Я раньше не замечала в тебе трусости, Эли. — И нерешительности, — добавил Ромеро. — Борьба всегда была вашей стихией, Эли. Вы расцветали в опасностях, дорогой адмирал. — Будем действовать по обстановке, — сказал я. — Быть равнодушными к чужому несчастью мы себе не разрешим. До меня донесся голос слушавшего наши разговоры Камагина. Маленький космонавт поддерживал только крутые решения: — Наши звездолеты всегда готовы прийти к вам на помощь. Если командующий позволит, я подведу своего «Змееносца» на дистанцию максимального сближения с планетой. Олег разрешил вывести «Змееносца» из общего строя эскадры. — Радуйся, — сказал я Лусину. — Все будет по-твоему. — Я буду радоваться завтра, когда собственными руками сведу осужденных с эшафота! — сказал Лусин. Если бы он знал, что ждет его завтра! Все ушли отдыхать в каюты и сняли экранирующие скафандры. Оан тускло фосфоресцировал на пригорке, ему на родной планете было лучше, чем на борту планетолета. Я вышел к океану и любовался его рояльным блеском. Океан накатывался на берег, подгрызая его — где рядом, где в отдалении тяжко ухали подъеденные скалы. Мне хотелось ступить на океан, пройтись по нему: анализаторы установили, что плотность жидкости приближается к плотности ртути, даже железо не смогло бы потонуть в таком океане, не то что я в моём легком скафандре. Но и Оан и приборы предупреждали, что жидкая среда агрессивна, я побоялся рисковать перед завтрашним испытанием, тем более что вдоль берега перебегали мерцающие силуэты морских зверей. Я бросил в темную жидкость два куска стали. Первый достиг поверхности и вспыхнул, растворяясь, наверх вырвался столб пламени, на пламя метнулись морские хищники и мигом заглотали его. А второй кусок какой-то мерцающий хищник захватил еще в воздухе. Сталь ярко засветилась, погружаясь в его тело, она раскалилась, расплавилась, растеклась и растворилась — и через минуту опять ничего не было, кроме темного океана и фосфоресцирующего хищника, жаждущего новой подачки, и других хищников, ошалело заскакавших вокруг в надежде урвать такой же кус. Ночь Темных Солнц переходила в день Пыльных Солнц. Я никогда не видел зрелища безотрадней, чем рассвет на планете Арании. Черная мгла преобразовывалась в мглу желтую. Из черного океана выкатились три оранжевых шара и торопливо поползли наверх. И ночью дышать было трудно, а с зарёй пыль, наполнявшая воздух, стала такой удушливой, что и воздушным фильтрам скафандра пришлось нелегко. Океан уползал от суши, оставляя за собой кромку изуродованного берега и вал выброшенных осадков. Морские звери погружались на глубину, — это все были твари ночного бдения. Ночью Арания казалась таинственней, ей можно было примысливать всякое, в том числе и красоту. В пыльном свете дня она предстала уродливой. Ко мне подскочил Граций. — Неустроенная планета, не правда ли, Эли? — Изрёк он. — Если бы ее можно было перенести в Персей, даже галактам понадобились бы тысячелетия, чтобы создать на ней элементарные удобства. — Элементарные удобства галактов превзошли бы, Граций, самые смелые мечты аранов о рае. Вслед за Грацием из планетолета вышел Орлан, за ним — Ромеро и Лусин. Мэри и Ирину пришлось вызывать, они прихорашивались в скафандрах, стараясь уложить змееволосы — или, верней, руковолосы — в каком-то особом порядке. — Мэри, — сказал я. — Женского в тебе больше, чем нормально человеческого. К чему эти ухищрения, милая? Первая же встреча с ускорителями заставит ваши волосы стать дыбом, а уличная толкотня, которой наверняка не избежать, превратит изящную прическу в частокол царапающих и хватающих рук. Мне было особенно смешно, что они пытаются уложить волосы при помощи волос же — иных орудий захвата больше не было. Мэри весело возразила: — Тебе не приходило в голову, что женственность и есть самое нормально человеческое среди всего человеческого? Автоматы задраили входы и окружили корабль защитным силовым забором. Мы компактной группкой побежали через лесок к городу. Собственно, города не было. Реально имелась цепочка холмов с лазами в пещеры — в них-то и обитали араны. Там, на глубине, были оборудованы и мастерские, и помещения для ночных сборищ. А между холмами вились дороги, убитые до того, что стали глаже древних земных асфальтовых шоссе. Из лазов выползали бесчисленные паукообразные и проворно неслись, подпрыгивая на бегу, на обширную котловину между четырьмя высокими городскими холмами — столичное лобное место Арании. Мы присоединились к общему потоку. По мере приближения к лобной площади усиливались толчея и возбуждение. Все больше становилось дико взлетающих тел, восторженно размахивающих руковолос, все ярче сверкали искры, срывавшиеся с наэлектризованных голов, все громче были гомон, вопли, писк и треск разрядов. На поисковиков никто не обращал внимания. Было не до нас. Да и скафандры в совершенстве камуфлировали нас под ординарный облик, никому не бросающийся в глаза. На площади была возведена плаха, до удивительности похожая на старинные человеческие электропечи. — Сейчас появится партия осуществляющих конец, — просигналил Оан, когда мы заняли местечко недалеко от плахи. — Их приведут под охраной оберегателей конца, таких же ускорителей, но плотней заряженных электричеством. Ускорители захватили все лазы к Отцу-Аккумулятору, вооружение их оберегателей мощней оружия оберегателей наших. Поэтому нам и не удается побеждать в схватках. Кто пользуется расположением Отца-Аккумулятора, тот властвует. Обречённые осуществители конца долго не появлялись. Наше внимание привлек аран, поднявшийся над всеми. Как и Оору на ночном сборище, пьедесталом ему служили араны, но не один, а четверо: трое поддерживали частоколом мощных руковолос опрокинутого верх брюхом четвертого, а уже на вытянутых ногах четвертого возбужденно приплясывал заинтересовавший нас аран. — Уох, Верховный ускоритель конца, великий осуществитель, — с отвращением произнес Оан. — Если бы вы уничтожили это чучело, которому поклоняются все ускорители, борьба с ними стала бы легче. Уох, удобно устроившись на двухэтажном пьедестале, проискрил в толпу: — Славьте Жестоких богов! Осуществляем конец! В ответ грянул миллионоискровый вопль: — Осуществляем! Осуществляем! Слава Жестоким богам! Из верхнего лаза холма, что находился за спиной Верховного ускорителя — показалась партия осуществляющих. Они спускались по четыре в ряд, с боков возбужденно подпрыгивали оберегатели, рассеивая в пыльном воздухе тучи искр, голова каждого конвоира походила на пылающий костер — столько вырывалось наружу разрядов. Ликование охватило толпу, она вся тряслась, как одно исполинское, из тысяч тушек, тело. — Осуществляем! Осуществляем! — надрывались все. Когда колонна обреченных уже опустилась до уровня поляны, из лазов соседнего холма внезапно вырвался сноп искр и отряд отвергателей кинулся на конвой. Фанатичное ликование мигом превратилось в ярость сражения. Оберегатели свирепо отбивались от напавших, толпа кинулась на подмогу своим. В колонне осуществляющих тоже не было единства. Удирали на волю лишь немногие, а большинство отбивалось от тех, кто их освобождал. Один из обреченных, вырываясь из гибких руковолос отвергателей, жалобно искрил: — Хочу конца! Осуществления! Осуществления! Силы, как и предсказывал Оан, оказались слишком не равны. Если кому из обреченных и удалось спастись, то зато колонну осуществителей с лихвой пополнили сами спасатели, попавшие в плен. Мимо нашей группы промчался беглец из колонны, за ним гнались конвоиры, но он юркнул под какие-то взлетающие тела, и преследователи схватили другого. Тот отчаянно заискрил: — Пустите! Я не назначен к осуществлению! Я не готов! — Никто и не подумал вслушаться в его отговорки. Оан что-то сказал мне, но я был взволнован зрелищем всеобщей потасовки и не расслышал. Когда я опомнился и смог принимать решения, было поздно, разбитые отвергатели бежали. С тех пор прошло много времени, но нерасторопность моя напоминает о себе незатихающей болью в душе. Верховный ускоритель конца опять ошалело запрыгал на своем живом двухэтажном пьедестале и завел пронзительно-унылый вой: — Осуществляем конец! Осуществляем конец! Ему ответил прежний ликующий рев: — Осуществляем! Осуществляем! — Ускоряем конец! Ускоряем конец! — надсаживался Уох. — Ускоряем! Ускоряем! — надрывалась толпа. — Ублажим Отца! Умилосердствуем Мать! — Ублажим! Умилосердствуем! — Да не гневается Мать! — Да не гневается! Уох взметнул вверх свои волосы и сплел их над головой, как бы сомкнув в рукопожатии. Оберегатели схватили одного из обреченных и швырнули его в печь. Как мы теперь знаем, осуществитель замкнул своим телом два электрода находившиеся под напряжением. А в тот момент мы услышали взрыв, над плахой взметнулось пламя разряда, по площади пронесся тяжкий грохот. Предсмертный стон жертвы потонул в громе взрыва и исступлённом реве толпы. На нас посыпался горячий прах, тонкий, как мука, прах испепеленного существа! — Он был живой, Эли! Он же был живой! — простонал Лусин. Уох вторично сплел руковолосы над головой — вторая жертва полетела в горнило печи. И тут нервы Лусина не выдержали: — Эли, ты делаешь нас пособниками злодеяния! Если ты не вмешаешься, я пойду один! Я пойду один, я взбунтуюсь, Эли! Я размышлял ровно столько, чтобы не дать палачам расправиться с третьей жертвой. Надо было взорвать ко всем чертям печь, но Оан предварил мой приказ испуганным возгласом: — Не уничтожайте плаху! Все араны тогда погибнут! — Разметать охрану! — крикнул я, не спрашивая, почему нельзя трогать печь, и кинулся к Верховному ускорителю конца. Лусин так яростно рванулся вперед, что опередил меня прыжков на десять. Он ударил по живому пьедесталу, и Уох полетел вниз. Лусин встретил его такой затрещиной, что Великий осуществитель с пронзительным писком снова взмыл. На Лусина кинулась добрая дюжина охранников. Сотни молний вонзились в него, нам почудилось, что он пылает. — Поле! Поле! — крикнули мы с Ромеро, и Лусин, ошарашенный свирепостью нападения услышал наш крик и вызвал поле. Все остальное совершилось почти мгновенно. Я сижу в своей комнате, на моем экране медленно, очень медленно развертывается зафиксированная стереокамерами картина. Я в сотый раз всматриваюсь в нее, изучаю все детали — каждая линия, каждый блик пронзают неусмиряемой болью. Наши инженеры, нам на горе, хорошо знали своё дело. Лусину ничто не грозило, теперь это ясно. Скафандр был слишком прочен для руковолос охраны Уоха, и вызванное защитное поле явилось бы непреодолимым щитом. Я понимаю Лусина. Я понимаю себя, всех нас понимаю. Мы нападали, а не защищались. Мы не знали физической мощи палачей, мы видели лишь их фанатизм и свирепость. Лусин сконцентрировал поле, как если бы он снова сражался с головоглазами или невидимками, или на него напал ошалевший драчливый ангел. Какую-то долю секунды я или Ромеро, бежавшие вслед, могли бы помешать ему так сгустить в себе силовые линии. Мы этого не сделали. И мы увидели, как словно взрывом бросило от Лусина всех напавших на него. Только один каким-то чудом удержался, вероятно, его гибкие руковолосы так сцепились со скафандром, что их можно было лишь вырвать из головы, а не оторвать от Лусина. Лусин и в эту страшную минуту остался Лусином. Он не остановился, хладнокровно осматриваясь, не стал неторопливо ослаблять поле. Вокруг него рушились, смертно искря, ломая ноги, разбрасывая по сторонам вырванные руковолосы, дико перепуганные оберегатели, — он думал о них, а не о себе. Он не ослабил, а разом выключил поле, он отрубил его, чтоб оно не растерзало противников. И разом же, на какие-то доли секунды, он сам стал игрушкой в хаосе бушующих вокруг стихий, пушинкой среди неконтролируемых случайностей! Все совершилось в эти доли секунды! Вцепившийся в Лусина охранник, почуяв, что поле пропало, снова отчаянно дернул свои, запутавшиеся в скафандре, руковолосы, но не выдернул, а повалился вниз, увлекая с собой Лусина. Оба стояли на краю плахи и низринулись в ее зев, в самый фокус печи, на который зловеще нацеливались жерла электродов. Снова ударила молния, снова взметнулось пламя, но тут же погасло, сбитое вернувшимся охранным полем. И я, и Ромеро, и бежавшие за нами демиург с галактом бросили свои поля в помощь Лусину, но было уже поздно. Лусина уже не было. То, от чего предостерегал Оан, совершилось. Дьявольский электрический эшафот, мерзкая печь, ненасытно поглощавшая обреченных, разлетелась в куски. Среди её осколков лежал пробитый чудовищным разрядом, полусожженный скафандр, а внутри него — мертвое тело, изуродованное тело Лусина! — Планета погибла! — с ужасом закричал Оан. У меня подогнулись ноги. Меня поддержал Граций. Мэри вскрикнула: ей показалось, что я погиб, как и Лусин. Но я пришел в себя. Я застонал от горя и ярости. Я готов был уничтожить всех до единого аранов, метавшихся на площади. До сих пор не понимаю, где я нашел силу не дать гневу вырваться наружу таким страшным поступком. — Жестокие боги! Снизошли Жестокие боги! — вопили улепетывающие пауки. Я сбросил скафандр. Я больше не мог обретаться в образе паукообразного. Во мне острой болью отдавался отчаянный вопль звона и света: «Снизошли Жестокие боги!» Мэри и Ирина тоже швырнули наземь отвратительную одежду. Они возились с Лусином, им помогали Ромеро и Граций, а я опустился на землю, обессиленный, у меня тряслись руки, тряслись ноги. Я хотел было сказать, чтобы Лусину вызвали санитарное поле, но голоса не было, я лишь шевелил губами, не произнося ни слова. Ко мне подобрался Орлан, он, как и Граций, не скинул камуфлирующей одежды. — Ужасное несчастье, Эли, я глубоко сочувствую. Но может совершиться несчастье еще большее. Прошу тебя, прислушайся к Оану! Только тогда я сообразил, что Оан говорит что-то, а я не слышу. — Чего ты хочешь? — спросил я. — Чего еще тебе надо? — Мать — Накопительница молний рассвирепела, — донесся как бы издалека в мое сознание голос Оана. — Уходите, уходите, теперь все здесь погибнут, и вы вместе с нами, если не уйдете! Все волосы на его голове встали дыбом, изогнулись, десятками гибких рук указывая на восток, откуда шла ночь. Три Пыльных Солнца клонились к закату, вчера в это время глухая тьма бежала с той стороны горизонта — от темных звезд, от проклятых звезд этого проклятого мирка. Сейчас с востока надвигалась заря, а не ночь. Летели огненные облака, клочки метущегося пламени, белокалильным жаром несло с востока. Всем в себе, без приборов, я ощутил сгущение электрических зарядов, я весь как бы превратился в живой конденсатор, заряженный донельзя. Надвигалась электрическая буря такой силы, какой еще мне не приходилось испытывать. — Всем в свои охранные поля! — Я вызвал Камагина. Было большой удачей, что «Змееносец», отделившийся от эскадры, находился поблизости от планеты. — Вы видели, Эдуард? — спросил я. — Вы все видели? — Какой ужас, Эли! — послышался горестный возглас Камагина. — Мы всё видели, адмирал. К сожалению, мы не могли помочь. Что надо делать? — Эдуард, над планетой скоро забушует электрический ураган. Подозреваю, что несчастных электрических пауков будет рвать на части свирепая Мать — Накопительница молний, так они называют свою владычицу. Даже пещеры их не спасут. Ярость ее как-то связана с разрушением электрической плахи. Всыпьте ей, Эдуард! Всыпьте покрепче! Покажите всем злым матерям и отцам, всем Жестоким богам и чертям, что есть еще такая сила в мире, как человеческое могущество! — Ручаюсь, что яростной матери не поздоровится! — заверил Камагин. — Сегодня она займется не истреблением своих сыновей, а пополнением наших запасов активного вещества. Пусть неистовствует с полезной отдачей! Буря разразилась минуты через три после разговора с Камагиным. Наши земные грозы — тучи и жидкий ливень из туч и молнии, пробегающие в облаках. Гроза на Арании — ливень молний, секущих землю, гейзеры молний, вылетающие из земли вверх, частоколы молний на холмах, джунгли молний в долинах. Никакого дождя, раскатов грома и влажной прохлады здесь не было и в помине. Один огонь и непрерывный гул, до того тяжкий, что разрывало не только уши, но и душу. Если бы мы не защитились охранными полями, всех испепелило бы в первое же мгновение. Ромеро заботливо оградил своим охранным полем и Оана, но тот не знал его крепости и весь трясся, с минуты на минуту ожидая гибели. А затем все волшебно переменилось. Камагину понадобилось четыре минуты для настройки резервуаров на прием грозы. Он опоздал ровно настолько, чтобы дать нам почувствовать бешенство распоясавшейся огненосной матери, но не позволить ей нанести серьезного вреда планете. Мощные всасывающие насосы звездолета работали с чёткостью, как на базе, у атомных реакторов, где они заправлялись активным веществом. Молнии, только что осыпавшие землю, унеслись вверх, гроза била в небо, а не в планету. А на земле стало тихо, так удивительно, так недоуменно тихо, как будто вся планета растерянно прислушивалась к тому, что происходило с ней. Над нами теснились огненные облака, из них по-прежнему исторгалось пламя, но все пламя уносилось к звездам — миллиарды молний сливались в одну исполинскую реку огня, огненная река мчалась к жерлам насосов корабля, пропадала в них. Не прошло и двадцати минут, как облака стали редеть, распадались на клочья, таяли, погасали, из них уже не вырывались молнии. Камагин не остановил насосов. И остатки облаков несли электрические заряды. Эдуард гнал в резервуары всё, что появилось в воздухе, всё шло на пополнение запасов активного вещества. — Теперь я пообдеру планету, — сказал Камагин, когда покончил с облаками. — Она вся так насыщена электричеством, что не грех попользоваться от ее избыточного богатства. И бедным аранам станет легче, их возбудимость и фанатизм, я думаю, в какой-то степени продукт перегрузки тел электричеством. Я попросил Камагина не переусердствовать: молнии, бьющие из земли, производят разрушений не меньше, чем молнии, бьющие в землю. Эдуард произвел очищение планеты от избыточного электричества с такой осторожностью, что иначе как изящной я эту операцию и назвать не могу. Без молний из земли не обошлось, но их было так мало, что можно и не говорить о них. Планета отдавала накопленные заряды плавно, без грохота и огня, и отдала, как выяснилось потом, так много электричества, что запасы звездолета пополнились основательно. — Доволен ли ты, Оан? — хмуро спросил я, когда Камагин остановил всасывающие снаряды корабля. Аран восторженно твердил: — Вы расправились со страшной Матерью! Ах, как же вы расправились со страшной Матерью! Как вы расправились со страшной Матерью! |
||
|