"Африканский квест" - читать интересную книгу автора (Гамильтон Лин)

5

Труп Кристи пролежал до утра, но к тому времени, когда меня и Бена выпустили из больницы, его уже не было. Очевидно, она пыталась выйти, но так же, как и я, потеряла ориентацию. Ее обнаружили скорчившейся между кроватью и гардеробом. Я решила, что Кристи была мертвецки пьяной и это состояние значительно сократило для нее шансы выбраться наружу.

Перед уходом мы с Беном заглянули к Азизе. Она лежала, привалясь к подушкам, бледная и слегка заплаканная. Муж сидел подле, держа ее за руку. Когда мы вошли, он встал.

— Что за тур тут у вас? — спросил Кертис. — Люди мрут, как мухи.

— Кертис! — прокашляла Азиза.

— Эта гостинца — опасное место. Вы не должны были размещать нас там.

— Минутку-минутку! — раздраженно произнес Бен. — Вряд ли тут вина Лары или гостиницы. Эта Эллингем вполне могла отключить детектор дыма, чтобы курить в постели.

— Лара пригласила эту суку в путешествие. Ради рекламы.

— Кертис, прошу тебя! — взмолилась Азиза.

— Вы ничего не забыли? — спросил Бен. Таким я его еще не видела. Мужчины стояли почти нос к носу, рыча друг на друга. — Если б Лара не подняла тревогу и не вошла туда — можно сказать, с риском для жизни — ваша жена почти наверняка была бы…

— Прекратите оба! — вмешалась я. — Неужели не видите, что расстраиваете ее?

Они пропустили мои слова мимо ушей.

— И что вообще делала ваша жена в той комнате? Вопрос был хорошим.

— Тихо! — приказала медсестра, войдя в палату. — Мадам Кларк нужен отдых. Джентльмены, выйдите, пожалуйста. Maintenant. Немедленно.

— Встретимся снаружи, Бен, — сказала я. — Азиза, вам нужно что-нибудь? Ночную рубашку? Что-нибудь почитать?

Азиза покачала головой. Вид у нее был очень скверный.

— Врач сказал, что, возможно, я смогу выписаться завтра. Спасибо, что меня вытащили, — добавила она. — И не обращайте внимания на слова Кертиса. Он расстроен, вот и все.

— Азиза, почему вы были в комнате Кристи?

Пусть я и была против того, чтобы Бен задавал этот вопрос, однако я была решительно настроена узнать, что произошло.

— Я выходила слегка пройтись возле гостинцы, — ответила она. — Увидела, что дверь комнаты Кристи чуть-чуть приоткрыта. Внутрь мог войти кто угодно, и после кражи ожерелья Кэтрин, денег Эда и всего прочего я подумала, что нельзя оставлять ее открытой.

— Выходили пройтись в это ночное время?

Несколько секунд Азиза не отвечала.

— Не спалось и не хотелось беспокоить Кертиса, — сказала она наконец.

— Итак, вы увидели, что дверь приоткрыта, и затем…

— Я не знала, оставила ли она ее приоткрытой нарочно, понимаете, для сквозняка или еще чего-то, поэтому постучала, потом вошла. Вдруг раздался свистящий звук, словно от брошенного предмета, и комната заполнилась дымом. Я пыталась найти дверь, но не могла.

— Когда я подошла, дверь была на запоре, — сказала я.

— Видимо, я хлопнула ею, когда вошла, и замок защелкнулся, — сказала Азиза.

Говоря, она теребила ниточку на больничном одеяле и не смотрела на меня.

— То, что случилось, ужасно, — сказала она. И всхлипнула.

— Отдыхайте, Азиза, — сказала я. — И если вам хоть что-то потребуется, пожалуйста, звоните мне в гостиницу.

Уходя, я оглянулась. Она лежала с закрытыми глазами, по лицу катилась слезинка.

Я была совершенно уверена, что Азиза лжет, но не представляла, что тут предпринять. Возможно, дело было как-то связано с манерой Кертиса бродить по ночам. Я не могла винить его за то, что он расстроен теперь. Еще несколько минут — и его жена стала бы третьим трупом в нашем туре. Это обратило мои мысли к остальным членам группы: возможно, они все подумывали потребовать деньги обратно и немедленно вернуться домой.

Когда мы вернулись в гостиницу, двое мужчин укладывали промокший матрац, вернее, его остатки, в полицейскую машину. Зрелище было очень печальным, и все это казалось совершенно ненужным. Если на то пошло, пользуясь выражением Джимми, эта смерть была еще более идиотской, чем смерть Рика.

Но двое из нашего тура, как бы беспечно они себя ни вели, были мертвы, и нас по возвращении приветствовала очень подавленная группа.

— Джамиля, — сказала я, отведя ее в сторону. — Мы с Беном решили отправить куда-нибудь остальных. — Она отнеслась к этому с пониманием. — Вам придется отвезти их в какое-нибудь особенное место. Знаете где-нибудь поблизости отличный ресторан, где обслуживают под открытым небом? Обращенный к воде патио или что-то в этом роде?

— Могу устроить что-нибудь в этом духе, — ответила Джамиля. — Я знаю как раз такое место.

— Отлично. Везите их туда, и пусть заказывают, что угодно. Мы все оплатим. Только вам придется управляться одной.

— Я справлюсь. Вы отдыхайте, — сказала Джамиля. — Обращаюсь ко всем, — сказала она, подойдя к группе на завтраке. — Прошу на минутку внимания. У нас будет сегодня нечто особенное, небольшой сюрприз.

— Многовато сюрпризов, на мой взгляд, — услышала я голос Джимми.

— Превосходный обед в одном из лучших ресторанов страны, — продолжала Джамиля, не прерываясь. — Нечто особенное, что мы будем считать частью тура.

— Надеюсь, свежие морепродукты, — сказал Бен. — И вино будет?

Он явно оправлялся очень быстро и, вопреки моим ожиданиям, вел себя как ни в чем не бывало.

— Конечно, — ответила Джамиля, обернувшись ко мне за подтверждением. Я кивнула. — Будет и выпивка.

— Пойду, лягу, — сказала я, ни к кому не обращаясь.

Несмотря на сильную усталость, я не могла спать, время от времени забывалась сном на несколько минут и просыпалась от жутких сновидений. К полудню оставила эти попытки и спустилась вниз.

— Мадам Суэйн, ваш муж звонил три раза, — сказал Мухаммед, протягивая мне три розовых листка бумаги с фамилией Клайва на каждом. — Мадам Сильвия сказала, что мы не должны беспокоить вас, пока вы отдыхаете.

— Спасибо, Мухаммед, — ответила я, разрывая сообщения. Очевидно, туда уже дошла весть о смерти Кристи и Клайв выходил из себя. Выслушать его тираду еще будет время.

Через несколько минут я была в городе, у таксофона, одном из немногих мест, не считая сетей больших американских отелей, откуда можно звонить прямо за океан. Взглянула на часы. В Торонто было шесть часов двадцать минут воскресного утра. Я все-таки опустила в прорезь две динаровые монеты и набрала номер.

— Роб, это я.

— О, — произнес сонный голос. — Рад тебя слышать. — Пауза. — Все в порядке?

— Не совсем, — ответила я. — Мне нужно было услышать дружелюбный голос. Понимаю, что еще рано.

— Ничего. Что случилось? — спросил Роб с беспокойством. Я рассказала.

— Ужасно, — произнес он. — Но твоей вины здесь нет, имей это в виду.

— Знаю, — печально сказала я. — Только это было очень неприятно, и Клайв уже думает, что я все порчу — еще даже до того, как узнал о Кристи.

— Не понимаю, почему ты снова стала вести бизнес с этим типом, — сказал Роб. Клайва он недолюбливал. — Мойра поняла бы, если б ты ответила отказом на его предложение.

— Знаю, — снова сказала я. В ту минуту это слово казалось верхом моих разговорных способностей. — Ты не представляешь, какой скверной была эта идея. Пожалуйста, не спрашивай, почему. Однако, может он и прав, что я порчу это путешествие.

— Не думаю, — ответил Роб. Он был очень любезен.

— Ты полицейский и, надо полагать, постоянно видишь вещи подобного рода. Вытаскивал кого-нибудь из бассейна с проломленным черепом?

— К сожалению, да. Дважды. Правда, один раз из озера. Однако разницы никакой.

— Что происходит, когда они ударяются о дно? — спросила я.

— Что? — произнес он. — А, понимаю. Твой человек погиб. Видимо, утонул. Если их вытащить своевременно, они обычно оказываются парализованными. В некоторых случаях парализует только руки и ноги.

— Меня, собственно, интересует, что происходит с головой.

— Лара, не слишком ли это ужасно? Зачем тебе знать?

— Роб, думаю, мне нужно как-то понять это, — ответила я. — Может, я стану легче относиться к тому, что не вытащила его вовремя.

Упоминать, что меня преследуют сновидения, заставляющие усомниться в выводах местных полицейских, особого смысла как будто не было.

— Не думаю, что следует говорить это тебе, но в основном они ломают шею. Я не врач, но полагаю, что темя и шея принимают на себя весь вес тела, один позвонок смещается и разрывает спинной мозг. Степень парализованности зависит от того, где он разорван.

— Пожалуй, меня, в сущности, интересует, не убила ли я его, вытащив из бассейна. Должна я была понимать, что у него сломана шея?

— Вряд ли на глаз можно было определить, что шея у него сломана, а если б оставила его на дне до тех пор, пока не прибудет кто-то, разбирающийся в повреждениях шеи, ему это не особенно бы помогло, так ведь? Не изводи себя, Лара. Ты сделала, что могла. Если б он не пошел купаться в одиночестве, то, может, кто-нибудь вытащил бы его своевременно. Судя по тому, что ты рассказала, он сам повинен в своей смерти.

— Знаю, но у меня из головы не идет, что он лежит там в сознании и не в силах помочь себе. Человеком он был не особенно приятным, но этого не заслуживал. А Кристи…

— Лара, если собираешься спросить меня, что происходит с легкими людей, которые умирают, куря в постели, то откажись от этой мысли. Я не отвечу. Думаю, тебе нужно постараться поспать. Завтра будет легче, — мягко сказал Роб.

— Кто там с тобой? — внезапно спросила я. Я была готова поклясться, что слышала сонный женский голос, спрашивающий, с кем он разговаривает.

— Никого.

Я с душевной болью поняла, что это ложь.

— Пожалуй, воспользуюсь твоим советом. Пойду посплю. Спасибо, что взял трубку, — добавила я.

— Лара, — сказал он. — Мы поговорим об этом, ладно? Я имею в виду, мы ведь, в сущности, не… так ведь?

— Все равно, — сказала я. — До свиданья, Роб.

Это правда, мы, в сущности, не были любовниками. Не миновали стадии объятий и поцелуев. Вечно что-то мешало: его дочь, мой магазин, его работа — и тот или другой из нас отказывался от этой мысли. Но когда я чувствовала себя совершенно несчастной, мне хотелось поговорить с Робом, услышать его приятный, спокойный голос, и знание, что у него кто-то есть в раннее воскресное утро, нисколько не улучшило моего настроения. Однако, если взглянуть на вещи оптимистически, я узнала, что мне нужно было знать, хотела я того или нет, о Робе и Рике Рейнолдсе.

— Я думал, вы собирались отдыхать, — послышался голос, когда я шла по вестибюлю, возвращаясь в свою комнату. Я повернулась и увидела в гостиной Брайерса. — Не спится?

— Как будто бы нет, — согласилась я.

— Не хотите ли немного подышать свежим воздухом?

— Да, хочу.

Брайерс остановил у ворот гостиницы маленькое желтое такси, и мы стали спускаться к гавани, потом, свернув на прибрежную дорогу, поехали на север. На окраине Таберды остановились у причала, где покачивались, стоя на якорях, несколько колоритных рыбачьих лодок. Брайерс спустился к маленькой моторной лодке и жестом пригласил меня следовать за ним. Вскоре мы неслись по воде к стоявшему в четверти мили от берега судну.

— Вот мы и на месте, — сказал Брайерс, когда мы подошли к его борту. Улыбающийся Хеди протянул мне руку и помог взобраться по трапу.

— Добро пожаловать на борт «Элиссы Дидоны».

— И, — добавил Брайерс, — на место наших работ. Познакомьтесь с двумя нашими ныряльщиками: Рон Тодд, один из моих лос-анджелесских студентов, и Хмаис бен Халид, местный археолог и ныряльщик. Хеди вы, разумеется, знаете. Он руководит погружениями и замещает меня, когда я нахожусь с вашей группой. У нас есть еще два ныряльщика — оба, насколько я понимаю, под водой, так, Хеди?

Тот кивнул.

— Джентльмены, познакомьтесь с Ларой Макклинток. — Я пожала несколько мокрых рук. Брайерс полез в холодильник. — Лара, выпьете чего-нибудь холодного? Колы? Минеральной воды? Ничего алкогольного на борту нет.

Я с благодарностью взяла протянутую минеральную воду.

— Рон, постарайся найти шляпу для Лары.

Через несколько минут Рон появился из каюты с черной неопреновой кепкой, украшенной белой надписью «Элисса Дидона» и изображением судна с большим квадратным парусом, нос был выполнен в виде конской головы. Брайерс протянул мне кепку напыщенным жестом.

— Поскольку вы помогаете оплачивать нашу экспедицию — сознаете это или нет, — добавил он, — вам нужно стать почетным членом команды. У Лары был тяжелый день, — обратился он к мужчинам, — поэтому мы не приставим ее сразу же к работе.

— Объясните мне это, Брайерс, — попросила я.

— Относительно оплаты экспедиции или работы? Я просто имел в виду, что мы несколько стеснены в средствах, поэтому ваше предложение жалованья за пару недель значительно помогло нам с расходами. Я знал, что Хеди будет превосходно замещать меня. Ваш тур поможет нам продержаться еще месяц.

— Вы знаете, что я не это имела в виду. Я думала, вы проводите раскопки какого-то древнего города. Вы сказали, что ведете работы на заливе Хаммамет, так ведь? Очевидно, имели в виду на заливе буквально?

Брайерс улыбнулся.

— Пожалуй, мне следовало сказать в заливе. Я не собирался вводить вас в заблуждение. Видимо, я так погрузился в работу, что мне в голову не пришло другое истолкование этой фразы. Мы ищем затонувшее судно.

— Какое? — спросила я. — Испанский галеон?

— Точно не знаем, однако, надеюсь, гораздо более древнее, — ответил Брайерс. — Мы ищем судно, возраст которого не меньше двух тысяч лет.

— Это возможно? — воскликнула я. — Оно не сгнило бы?

— Да, само судно могло сгнить. Но груз мог сохраниться. Его не только возможно найти, мы найдем его. Могу добавить, опередив соперника.

Остальные зааплодировали и засвистели.

— Вы помешанный, — сказала я.

Брайерс засмеялся.

— Вы не первая женщина, от которой я это слышу. К примеру, моя уже почти бывшая жена совершенно уверена в этом. Когда должны подняться Сэнди и Гас? — спросил он у Хеди.

Тот взглянул на часы.

— Минут через девять.

Я глянула за борт и увидела две вереницы поднимающихся из-под воды пузырей. Хмаис и Рон начали надевать снаряжение, проверяя и перепроверяя баллоны.

— Вы спрашивали — это было только вчера? — что я имел в виду под диверсией, — негромко сказал Брайерс, когда остальные отошли за пределы слышимости. — Пойдемте со мной.

Я заглянула в рулевую рубку: по всему полу были разбросаны карты и бумаги.

— Думаю, вам нужна небольшая помощь в наведении порядка.

— Видели бы вы ее вчера. Мы храним здесь все карты и записи. Сюда кто-то проник. Дверь мы запираем, но этот человек взломал замок. Вся рубка была в беспорядке. Ящики с картами выдвинуты, карты брошены на пол, оборудование для сканирования испорчено. Рыба — это предмет снаряжения, которое тянется за судном, когда мы производим сканирование, и дает нам изображение — сильно, может быть безнадежно, повреждена.

— Что-нибудь исчезло?

— Трудно сказать. В рубке до сих пор хаос. Но не думаю, что это была кража. Как я постоянно говорю, это была диверсия с целью запугать нас или замедлить работы. Как-никак, мы держим судно здесь на якоре, чтобы не платить портовый сбор, и тому человеку пришлось добираться до судна. Это не может быть случайным налетом под влиянием минуты. Держу пари, вы ничего не понимаете. Может, начать с начала?

— Пожалуйста, — ответила я.

— Хорошо. Вернемся к началу. Я заинтересовался этой частью мира еще студентом. При содействии ЮНЕСКО приехал работать в Карфаген в начале семидесятых вместе с другом детства, которого зовут Питер Гровс. Питер и я были друзьями с семи лет. Думаю, подружились мы потому, что оба были тихонями, скверными в спорте и успешными в учебе, таких другие ребята презирают. Когда вырос, я сам не знал, кем хочу быть. Я посещал в университете общегуманитарные курсы, в том числе и курс археологии, однако ничто не возбуждало во мне особого интереса. Думаю, с Питером было примерно то же самое. Я даже не помню, как мы получили эту работу. Видимо, отец Питера знал кого-то, кто знал кого-то; вот такая история. Поэтому пока наши товарищи проводили летние каникулы, очищая бассейны или подавали гамбургеры, мы с Питером отправились в Карфаген. Теперь это назвали бы местью тупицам.

Так или иначе, для нас с Питером открылся совершенно новый мир. Я полюбил эту работу. Был ассистентом археолога, работал с очень хорошими людьми и обнаружил, что это занятие мне очень нравится. Питеру оно нравилось меньше. Он находил его скучным, а я бесконечно очаровательным. Одинаково воспринимали мы только выходные. Это был рай. Мы ходили под парусами, купались, научились нырять с аквалангом, встречались с европейскими и арабскими девушками.

На раскопках работал землекопом один старый араб, он привязался к Питеру и ко мне. Был очень добр к нам — приглашал нас к себе в дом, познакомил со своей дочерью и семьей, заботился о том, чтобы мы ели, как следует, что, учитывая наше студенческое положение, было весьма нелишним. Как и большинство парней, мы тогда, пожалуй, не оценивали его по достоинству. Но какие истории он нам рассказывал! Говорил, что в юности занимался ловлей губок и однажды видел чудесное зрелище. Сказал, что обнаружил кладбище амфор, охраняемое морским богом, сделанным, как оказалось, из золота. Мы думали, что он просто дурачит нас, но старик утверждал, что все это правда, что амфоры и бог все еще на дне моря.

Мы стали расспрашивать и выяснили, что старик — звали его Зубеир — в юности действительно был ловцом губок. Сперва мы приписали рассказ о золотом боге и кладбище амфор закону Мартини. Знаете, что это такое?

— Нет, но, думаю, общую идею понимаю, — ответила я.

— Закон Мартини гласит, что погружение на каждые десять метров — это примерно тридцать два-тридцать три фута — действует так же, как двойная порция «мартини». Сами понимаете, что когда работаешь, скажем, на ста двадцати футах, закон Мартини оказывает значительное воздействие. Более точное его название — кессонная болезнь. Питер сперва называл ее легкое помешательство.

Но, видимо, эта история вошла Питеру в душу.

— Что, если там действительно золотая статуя? — твердил он мне. — Это возможно, разве не так? Золото — инертный металл. Оно может сохраняться под водой, в сущности, вечно. Не кажется тебе это кораблекрушением? Деревянное судно могло сгнить, но амфоры, в которых содержится груз, будут оставаться целыми очень, очень долгое время. Может, нам поискать его?

Или:

— Я поинтересовался: затонувших судов обнаружено больше по таким анекдотичным сведениям, чем по всем новейшим технологиям. И в истории Зубеира есть определенная доля правды. Судно «Махдия», найденное в южной части залива, было впервые обнаружено ловцами губок. И судно «Улубурун» у берегов Турции. Хочешь еще минеральной воды?

То лето оказало решающее воздействие на нас обоих. Я вернулся домой, всецело занялся археологией и наконец получил докторскую степень — темой моей диссертации было мореходство и торговля карфагенян — нашел место преподавателя в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, женился и обзавелся двумя детьми. Питер бросил университет, тоже женился, стал отцом дочери и занялся бизнесом, кажется, производством пластиковых бутылок. Зарабатывал большие деньги, гораздо больше, чем я в должности профессора археологии, это уж точно. Мы, можно сказать, перестали общаться. Рождественские открытки и тому подобные пустяки — вот и все общение. Потом в один прекрасный день он бросил все это, компанию, жену, фабрику. Стал — к нашей терминологии можно придраться — охотником за сокровищами. Питер именует себя специалистом по подъему затонувших судов. Он стал искать затонувшие сокровища. И сразу же добился успеха, нашел в Карибском море испанское судно с грузом золота. Только кончилось это бесконечной тяжбой из-за права собственности. Поэтому он нанял себе ловкого адвоката и продолжал искать затонувшие суда. Первоначальный успех, несмотря на все юридические проблемы, обеспечил ему возможность в любое время найти инвесторов. Его страстью были затонувшие сокровища, любые сокровища, но, думаю, в его сердце существовало особое место для зубеировского кладбища амфор и золотой статуи. Он отыскал Зубеира, уже ослепшего и совершенно дряхлого, его дочь и зятя, и выяснил, что Зубеир нырял в заливе Хаммамет.

Залив многоводный, это я могу подтвердить, под водой можно находиться над определенным предметом и все-таки не замечать его. Питер пытался уговорить Зубеира несколько сузить район поисков и в определенном смысле добился своего. Морской бог, утверждал Зубеир, находился на одном уровне со скалой на берегу, напоминающей очертаниями верблюда. Однако с тех пор, как Зубеир ловил губки, на берегах залива изменилось многое, так что, если эта скала и существовала в действительности, думаю, она давно исчезла.

Однако Питер не был обескуражен. Однажды в конце семестра он неожиданно позвонил мне, хотя мы несколько лет не общались.

— Хватит тебе погрязать в теории, — сказал Питер. — Пора найти зубеировское кладбище амфор и золотого морского бога.

Я клюнул на эту приманку. Морская археология относительно новая дисциплина — заниматься ею было практически невозможно, пока не появились специальные приспособления, главным образом изобретенный в сороковых годах акваланг. Я был погружен в теоретическое изучение средиземноморских путей, течений, торговых маршрутов и всего такого прочего. Мысль поехать туда и посмотреть на все собственными глазами была захватывающей, и, признаюсь, я был слегка помешан.

Брайерс умолк и взглянул на море.

— Вы с Питером уже не партнеры? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — На второе лето, когда я приехал помогать ему, у нас обнаружились серьезные расхождения во взглядах. Произошло два инцидента, первый заставил меня усомниться в приверженности Питера к охране исторического наследия, второй — в его здравомыслии.

Мы оба хотели найти зубеировское судно, но мне оно нужно ради знаний, которые оно могло принести, хотя, если быть совершенно откровенным, я представлял, какую это создаст мне репутацию среди коллег. Питеру нужно было сокровище. Есть две совершенно несовместимые философии, хотя индустрия по подъему затонувших судов изо всех сил утверждает, что обе точки зрения могут сосуществовать. Я стал смотреть на эти компании как на морской эквивалент грабителей гробниц — если они и не все такие, то большинство. Мы нашли затонувшее судно к югу отсюда, не особенно древнее, лет около трехсот, но я очень оживился, нужно было определить его возраст, точно нанести местоположение на карту и сфотографировать. Отправился в город за кое-каким оборудованием, а когда вернулся, ныряльщики уже подняли значительную часть груза и делили между собой. Я пришел в ярость. Сказал Питеру, что он только на словах поддерживает морскую археологию, что я здесь только для ширмы. Он покаялся, сказал, что такого больше не повторится, и какое-то время я пытался заставить себя поверить ему.

Но потом случился второй инцидент. — Брайерс глубоко вздохнул и продолжал: — Не хочу вдаваться в подробности, но мы потеряли ныряльщика, молодого человека, почти мальчишку, одного из моих студентов. Море в тот день было очень неспокойным. Я подумал, что нужно прекратить работы и вернуться на берег. Но Питер что-то обнаружил на боковом гидролокаторе и решил, что это стоит проверить. В тот день какое-то время оставалось только у одного ныряльщика. Нужно очень пристально следить за тем, сколько времени можно проводить под водой. Главным образом, это зависит от глубины, на которой работаешь. И никогда не погружаться без напарника. Парень неожиданно нырнул с борта. Я уверен, по приказу Питера, хотя тот это отрицал. Мы почти сразу же потеряли вереницу пузырьков в бурной воде. Вы не представляете, каково беспомощно стоять на палубе, отсчитывать секунды и сознавать, что уже поздно. Двое из нас спустились под воду, хотя провели там достаточно времени для одного дня. Парень исчез. Мы его так и нашли. Я решил, что с меня хватит. И покинул экспедицию Питера. Вернулся домой и оставил поиски затонувших судов года на два. Помню, когда вернулся, я позвонил родителям парня. Разговаривал с его отцом. Это было одно из самых тяжких испытаний в моей жизни. Тот человек был просто потрясен. Сказал, что доверил мне сына, а я бросил его умирать. Может, так оно и было. Может, я недостаточно протестовал, смотрел сквозь пальцы на требования Питера. Однако зачем я вам это рассказываю? У вас самой было несколько тяжелых дней. Как себя чувствуете?

— С учетом всех обстоятельств не так уж плохо, — ответила я. — Но вы снова приехали искать судно Зубеира.

— Да. Мы с Питером в конце концов стали соперниками, может быть, даже врагами — два бывших друга, два судна, оба ищут одно и то же. Я сказал, что здесь много воды, но, видимо, судя по хаосу, который они устроили на моем судне, недостаточно для нас двоих.

— Почему вы вернулись?

Я слышала о людях, одержимых поисками спрятанных сокровищ, как в море, так и в земле. Эти люди повсюду видят путеводные нити и отказываются принимать сведения, говорящие, что они ошибаются. Готовы рисковать всем ради не дающегося в руки, может быть, воображаемого богатства. Похоже, Питер Гровс был одним из этих людей. Возникал вопрос, не говорила ли я теперь еще с одним?

— Определенно сказать не могу. Я знаю, что, если мы сможем найти это судно, если оно существует, это будет потрясающая находка. Такие древние судна встречаются очень редко. То, что оно поведает нам о жизни в то время, будет очень впечатляющим. Так обстоят дела с затонувшими судами. Археологи часто раскапывают кладбища, гробницы, но погребенные там люди были специально подготовлены для загробной жизни. Затонувшие суда — дело другое. Они представляют собой маленькие микрокосмы жизни в то время. Если это торговые судна, получаешь представление о том, что ценилось в те времена. Можно понять разницу между офицерами и простыми матросами по посуде, которой они пользовались для еды, и так далее. Получаешь возможность увидеть повседневность конкретного времени, а не потусторонний мир, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. По крайней мере, я так говорю и убежден в этом. Возможно, другая причина заключается в том, что я развожусь с женой, дети, собственно, уже выросли, и я решил, что во время отпуска мне делать нечего. Сделал предложение одной организации и получил кое-какие деньги.

Я часто думал, — задумчиво произнес Брайерс, — нашел ли что-нибудь перед смертью тот парень, звали его Марк Гендерсон. Знаете, это серьезная опасность. Видишь нечто очень значительное — возможно, ты первый, кто видит это судно спустя столетия, а то и тысячелетия. И в волнении забываешь про таймер, который напоминает, что пора подниматься на поверхность. Но если он что и видел, я не смог этого найти.

— Вот и они, — подал голос Хеди. — Есть новости? — спросил он у ныряльщицы, поднимавшейся первой по трапу.

— Никаких, — ответила молодая женщина, снимая маску и воздушный баллон. Закрутила на затылке белокурые волосы и взяла полотенце.

— Ну, что ж. Иди сюда, познакомься с Ларой, — сказал Брайерс. — Лара, вот еще двое членов нашей команды: Сэнди Гровс и Гас Паттерсон.

— Привет, — сказали они в унисон.

— Ничего? — спросил Брайерс.

— Нет, — ответил Гас. — Нашли штуку, которую видели на сканнере, пока он не отказал, но это пустышка. Да, деревянная лодка, но затонула, судя по виду, недели полторы назад. Рад познакомиться с вами, Лара.

— Что я вам говорил? Еще один день великих надежд псу под хвост, — сказал Брайерс, пожав плечами.

Заработали двигатели, и судно прошло несколько сотен ярдов, сзади подскакивала небольшая лодка с подвесным мотором.

— У нас еще есть время для одного погружения, — сказал Хеди, замедлив ход и бросая якорь. — Идите вы двое. Порядок знаете. Быть на палубе не позднее чем через двадцать пять минут.

Рон и Хмаис сели на кромку борта и вниз спинами бросились в воду.

— Наблюдайте за ними, — сказал Хеди остальным. Потом обратился к Брайерсу:

— Босс, у меня есть идея на завтра. Попытаемся работать, пока сканнер ремонтируют.

— Слушаю.

— Почему нам не использовать буксирный трос? Думаю, что смогу придумать что-нибудь дельное. Мы сможем отправлять под воду трех ныряльщиков, а не двух, с расстоянием между ними около двадцати футов и медленно буксировать по той зоне, которую хотим обследовать. Здесь довольно мелко, они смогут разглядеть на дне что-то, способное заинтересовать нас. Таким образом мы сможем охватить гораздо больший район.

— Недурно, — сказал Брайерс. — Посмотрим, что ты сможешь придумать. Хеди молодчина, — добавил он, когда молодой человек удалился за пределы слышимости. — Очень осторожный, не позволяет ныряльщикам ни малейшего риска. Придирчив к снаряжению. Мне повезло, что я нашел его. Он бербер, не араб. Семья его до сих пор живет в пустыне, к югу отсюда. В шатрах, представьте себе. Не могу понять, зачем браться за ныряние в акваланге, если ты вырос в пустыне, но что я знаю? Я вряд ли взялся бы за него, хотя вырос в Калифорнии.

— Вы сказали Гровс? — спросила я. — Сэнди Гровс?

— Обратили внимание, — сказал он. — Сэнди дочь Питера. Она появилась здесь несколько месяцев назад и с тех пор все время с нами. Видимо, небольшая семейная вражда. Я не спрашиваю ее об этом. Она сильная, опытная ныряльщица. Кстати, Хмаис внук Зубеира. У нас тут вся первоначальная группа, представленная в той или иной форме.

— Вы упомянули, что получили какие-то деньги от организации. Меня удивляет, что организация вкладывает средства в нечто столь… гипотетическое, — сказала я. — Не могло это быть искусной мистификацией? Шуточкой со стороны Зубеира, чтобы поддразнить находящихся на его попечении студентов?

— Конечно, могло. Однако Зубеир никогда не казался мне таким человеком. Над ним все постоянно посмеивались, но он держался своей истории. Кстати, в том, что касается статуи, я не убежден. Если она и существовала, ее за столетия затянуло бы илом. Но я был бы очень рад найти судно даже без нее. Однако, вижу, вы остаетесь в сомнении. Вам следовало бы познакомиться с моей бывшей женой. Вы наверняка бы поладили, — сказал он с улыбкой. — Пойдемте, посмотрю, что смогу отыскать в этом хаосе. Вы посидите, — сказал он, указав на стул у входа в рубку. — А я буду искать.

Так, это должно быть где-то здесь. Одна причина верить Зубеиру заключается в том, что старик очень конкретно описывал то, что видел. Во всех подробностях: как обнаружил амфоры — они, вне всякого сомнения, указывают, что там затонуло судно. Зубеир говорил, что посреди амфор была какая-то возвышенность. Он стирал с нее ил во время нескольких погружений, пока не понял, что это золотой бог. Его охватил страх, и он перестал работать на затонувшем судне из боязни разгневать бога. Но он тоже был помешан на нем. Рисовал вновь и вновь по памяти, и его дочь сохранила эти рисунки. У нас есть зарисовки амфор и бога, я покажу их вам, если смогу найти. Вот они! — торжествующе воскликнул Брайерс. — Копии рисунков старика. Что скажете?

Я взглянула на грубоватые, но удивительно четкие рисунки. Они изображали очертания верхушек и боков нескольких больших кувшинов. Однако главной там была голова человека или бога в высоком коническом головной уборе. Бог был погребен под илом до середины груди, поэтому видны были только голова и часть руки. Он выглядел в некотором роде стражем амфор, правая рука его была поднята, словно для того, чтобы прогнать любого нападающего.

— Я согласна, что это интересные рисунки, и верю, что Зубеир был с вами искренен, но как с помощью этого добраться до судна, которому две тысячи лет?

— Хороший вопрос. Амфоры — это глиняные сосуды, они могут быть очень большими, четырех-пяти футов высотой, по форме округлые. Использовались они так же, как в настоящее время контейнеры. В них перевозили оливки, оливковое масло, вино и тому подобное, даже стеклянные бусы и мелкие предметы. Торговые моряки укладывали их набок, ручка амфоры прилегала к ручке другой — верхней или нижней. Таким образом, они закреплялись и не перекатывались, тем самым сохранялось равновесие судна. На большом торговом судне амфор было сотни и сотни. Говорит вам что-нибудь термин «дресселевские формы амфор»?

Я покачала головой.

— Нет.

— Понятно, с чего бы? Генрих Дрессель — немецкий ученый девятнадцатого века, он разработал способ датировать амфоры, основанный на их форме — длинные и узкие или широкие и более приземистые, вид горла, форма ручек и так далее. Опубликовал таблицу со средиземноморскими амфорами, расположенными в хронологическом порядке. Все они пронумерованы. К примеру, первые формы были изготовлены в Италии, использовались с середины второго века до нашей эры до начала первого, главным образом для итальянского вина. Много таких амфор обнаружено на затонувших судах во французской части Средиземного моря. Формы Дресселя — замечательное пособие для датировки затонувших судов, потому что амфоры использовались в морских перевозках на всем протяжении античности; они хорошо сохраняются в течение долгого времени на дне, в отличие, к примеру, от дерева; и их довольно легко обнаружить.

— Вы имеете в виду, что по амфорам на рисунках Зубеира затонувшее судно можно отнести к тому периоду?

— Да, — ответил Брайерс. — Это так. Если верить легендам, Карфаген был основан в восемьсот четырнадцатом году до новой эры. Археологические свидетельства не уходят в такую древность, но они достаточно близки к тому, чтобы отнестись к мифу с некоторым доверием. Город был захвачен римлянами весной сто сорок шестого года до нашей эры. Жена правителя города бросилась в огонь, чтобы избежать плена.

— Надеюсь, вы не станете снова рассказывать Честити эту историю, — сказала я. — Похоже, девушка очень впечатлительна, особенно действуют на нее романтические фантазии о смерти в огне или во имя любви. Однако вы говорите, что амфоры датируются тем периодом времени.

— Да, это так. Мы можем датировать их немного точнее. Примерно четвертым веком до нашей эры. Есть еще несколько других свидетельств. Вот, посмотрите, — сказал он, кладя передо мной фотографию. — Это терракотовый кувшин для вина. Зубеир поднял его с того места. Думаю, он взял там еще несколько вещей, потом обнаружил бога и перестал грабить затонувшее судно. Красивый, правда? Несовершенный. Вот здесь с кромки горла отбит осколок. Но этот кувшин — видите, формой он слегка напоминает нагруженную амфорами лошадь — очевидно, датируется третьим-четвертым веками до нашей эры. Если предположить, что он находился на судне, а не утонул в другое время, то это поможет датировать судно.

— Очень интересно, — сказала я. — Где теперь этот кувшин?

— Пропал. Он был у дочери Зубеира, но исчез вскоре после того, как его увидели мы с Питером. Полагаю, Питер украл его, хотя, может, я несправедлив к нему. Не могу сказать об этом человеке ничего хорошего. К счастью, я сфотографировал кувшин, когда был там.

— Хорошо, но в то время многие нации перевозили грузы по Средиземному морю. Почему судно, которое вы ищете, не могло быть, к примеру, римским или греческим? Я права относительно того периода?

— Да. Опять-таки амфоры свидетельствуют, что кувшин скорее всего был карфагенским.

— А статуя?

— Да, статуя. Тут дело несколько сложнее, и это одна из причин того, что я стараюсь смотреть на все это со здоровым скептицизмом. Если предположить, что Зубеир действительно видел статую, в чем, как уже говорил, я не совсем уверен; он верил в это, но работа на такой глубине иногда воздействует на человека странным образом. Однако если допустить на минуту, что вправду видел, я думаю, что это был гораздо более древний артефакт, старше амфор на пятъсот-шестьсот лет. Мне он представляется разновидностью того, что мы именуем карающим богом — об этом говорит поднятая правая рука. Карающие боги идут из ранней финикийской традиции, докарфагенской. Это может быть Мелькарт, покровитель Тира, или даже Ваал, который гораздо позднее в несколько ином обличье вместе со своей супругой Танит стал покровителем Карфагена.

— И что это означает?

— Как знать? — Брайерс пожал плечами. — Затонувшее судно не может быть моложе самой поздней по своему происхождению вещи, найденной в его трюме. Это означает, что на судне, пошедшем ко дну в четвертом веке до нашей эры, вместе с грузом находилась статуя, которая уже была древней, когда корабль отправился в путь. Или же, и что более вероятно, здесь произошло два кораблекрушения, может, и больше — суда обычно опускаются на дно в одном и том же районе — ветры, течения и так далее. Обломки рассеиваются на большой площади, что осложняет дело. Возможно, одно судно затонуло в четвертом веке до нашей эры, другое гораздо раньше.

— Я слушаю вас, но мне трудно поверить, что возможно найти столь древние суда.

— Находили еще более древние. «Улубурун», который Джордж Басс откопал у побережья Турции, датируется четырнадцатым веком до нашей эры, а недавно Робет Баллард — человек, который нашел «Титаник» — обнаружил два финикийских судна в очень глубоких водах восточного Средиземноморья. Их датировали, опять-таки по амфорам, примерно семьсот пятидесятым-семисотым годом до нашей эры. Находились они на большой глубине, примерно тысячу четыреста-тысячу пятьсот футов, солнечный свет туда не проникал, отложений было мало, при этих условиях они могли находиться в очень хорошем состоянии. На здешних глубинах большинство древесины исчезло бы, но керамика сохраняется очень долгое время, почти вечно, некоторые металлы, в зависимости от их состава, тоже. Однако иногда даже на таких глубинах часть корпуса судна была защищена лежавшим сверху грузом, поэтому можно найти немного дерева.

— Стало быть, Питер все еще ищет это судно?

— Ищет. Он называет свою компанию «Стар сэлвидж энд дайвинг». У них есть судно в этом районе, «Пиранья». Простите, — он печально улыбнулся, — слегка оговорился. Судно называется «Сюзанна». Они появились здесь этой весной, в прошлый сезон их тут не было. Я слышал, Питер был на грани банкротства, но, видимо, удачно выпутался. У него есть все новейшее снаряжение, спутниковая связь, подводные роботы, средства для глубоководного слежения, все, что угодно. Должно быть, за последний год он заработал большие деньги. По сравнению с ним мы нищие. Как вам кажется, я злобствую?

— Пожалуй, слегка, — ответила я.

— Спасибо. — Брайерс засмеялся. — Мне жутко подумать, что произойдет, если они опередят нас. Растащат все, что сочтут ценным, остальное уничтожат. Это будет очень значительная находка. Вам нужно это понять. Однако если судно найдут они, после них ничего не останется.

— Но ведь они не вправе разорить судно, если оно такое древнее! Должен существовать какой-то закон относительно затонувших судов подобного рода.

— Они вправе, и такой закон существует. Называется он законом о находках. Ты нашел судно, оно в твоем распоряжении. Вот и все. Морское право встанет на твою сторону, да если и дойдет до дела, кто сможет тебе помешать? Так происходит во всем мире. Эти компании интересуются только доходами, не наукой. Иногда, растащив все, что считают ценным, они поднимают судно, дабы доказать, что могут это сделать, или, может, считают, что это принесет им выгоду. Такое древнее, они, возможно, не станут поднимать. Там почти ничего не осталось. Но поднимают сравнительно новые корабли с войны восемьсот двенадцатого года на Великих озерах, Испанской Армады и так далее. Какое-то время используют их для привлечения туристов, ставят возле ресторанов с морепродуктами. Потом кораблям приходит конец. Поднятые со дна, они быстро разрушаются, если о них не заботиться, а такая забота стоит больших денег, которые этим людям далеко не всегда выгодно тратить. Потом эти люди перебираются на другое место. Лет через десять после того, как суда подняты, их увозят на свалку. Они превращаются в труху. Это преступление. Многие организации и страны пытались остановить деятельность таких компаний, как «Стар сэлвидж», но сделать это очень трудно. Поэтому я твердо намерен отыскать это судно раньше них. Прошу прощенья, — добавил он после краткой паузы. — Это у меня больное место, как вы уже, наверное, догадались.

Я поглядела на залив.

— Как вы говорите, воды здесь много. Шанс невелик, так ведь? И что может помешать еще кому-то приехать и искать его, если они слышали об этом от Зубеира? Кому-нибудь из тех ловцов губок.

— Шанс невелик, — согласился Брайерс. — Что касается третьей стороны, ищущей судно, тут вы задели меня за живое. О значительной находке никто не объявлял, но в прошлом году на рынке появилось несколько вещей, которые заставили меня задуматься, не нашел ли что-то кто-нибудь еще. Местные ныряльщики под водой всегда начеку. Как я сказал, таким образом найдено много затонувших судов. В прошлом году в Брюсселе продавалось несколько золотых украшений, датируемых тем периодом времени: подлинность их была установлена. А месяц или два назад в Тунисе появились терракотовые изделия. Пока что не лавина, всего лишь струйка, но я время от времени слегка волнуюсь по этому поводу. С другой стороны, — он улыбнулся, — это замечательное времяпрепровождение, вам не кажется?

— Замечательное, — согласилась я. — Между прочим, если думаете, что ваш рассказ, пусть и очаровательный, заставить меня забыть мой вопрос о Рике Рейнолдсе, то ошибаетесь. О чем вы спорили?

— Да ни о чем, — ответил Брайерс, глядя на залив. — Просто не поладили. Я счел его надоедливым юным прохвостом. Он уговаривал меня вложить деньги в его фирму. Я велел ему убираться. У меня нет денег для вложения, но если б и были, не стал бы с ним связываться. Теперь, когда он мертв, мне неприятно, что мы повздорили.

«Он второй, кто лжет мне сегодня, — подумала я. — Азиза утром, а Брайерс сейчас». Однако в одном он был прав. Было приятно сидеть там, на солнце, в окружении воды, на мягко покачивающемся судне — и история, которую я только что выслушала, была захватывающей. Я почти забыла на время о двух проблемах, которые ждали меня в гостинице, и о том, что услышала от Роба. И едва не забыла, что с Брайерсом нужно быть очень, очень осторожной.

«Уверяю, больше этого не случится», — сказал мне Брайерс, когда я утром попыталась поговорить с ним о его сердитом разговоре с Риком. Может, он уже прекрасно знал в ту минуту, что случиться это больше никак не может.