"Серебряная ветка" - читать интересную книгу автора (Сатклифф Розмэри)

Глава 1. Берег саксов

Ненастным осенним днем по широкому рукаву реки, которая еще более расширялась к месту своего впадения в гавань Рутупий, пробиралась галера.

Начался отлив; илистые отмели, во время прилива покрытые водой, запестрели зуйками и кроншнепами. А впереди из этой раскинувшейся пустыни песчаных наносов, поблескивающих кое-где от соли, постепенно вставал остров. Он поднимался из воды как крутоспинный кит, а с ним — и крепостной вал, и толпящиеся внизу, под стенами, портовые постройки.

Юноша, стоявший на носу галеры и следивший за приближением крепости, был преисполнен ожиданием. Мысли его то обращались к будущему, которое ждало его на берегу, то уносились к недавнему разговору с Лицинием, командиром его когорты. Разговор состоялся три месяца назад на другом конце империи. И состоялся именно в тот вечер, когда пришло его назначение.

— Ты ведь никогда прежде не бывал в Британии? — спросил его Лициний.

Юстин — а если полностью, так, как он числился в списках войсковой медицинской службы в Риме, Тиберий Луций Юстиниан — покачал головой и, слегка заикаясь (недостаток, который полностью так и не удалось преодолеть), произнес:

— Н-нет, командир. Но мой дед родился и вырос там, а когда п-покинул легион, он поселился в Никее.

— Значит, ты охотно посмотришь провинцию своими глазами.

— Да, командир, т-только… только я никак не ожидал, что попаду туда вместе с Орлами.

Как живо он помнит ту сцену! Внимательный взгляд Лициния, устремленный на него сквозь пламя настольной лампы; узор от деревянных концов свитков, лежащих на полках; завитки мелкого песка, наметенного в углах канцелярии; отдаленный смех в лагере и где-то, совсем далеко, вой шакалов. И суховатый голос Лициния:

— Но ты, очевидно, не думал, что мы в такой дружбе с Британией, вернее, с человеком, который провозгласил себя императором Британии?

— Да, это и вправду кажется мне странным. Ведь еще этой в-весной Максимиан послал цезаря К-констанция, чтобы прогнать его с территории Галлии.

— Согласен. Но не так уж трудно подыскать объяснение этим переброскам войск. Вполне возможно, что Рим не хочет обрывать начисто связь с Британией. Не хочет, чтобы у Марка Аврелия Караузия в подчинении находились легионы, полностью отрезанные от остальной империи. Иначе могут возникнуть боевые силы, которые станут подчиняться только своему вожаку и таким образом уйдут из-под влияния Рима. — Лициний нагнулся и выразительно прищелкнул крышкой бронзовой чернильницы. — Честно говоря, я бы предпочел, чтобы тебя послали куда-нибудь в другую провинцию.

Юстин с изумлением уставился на него:

— Почему?

— Потому что я знал твоего отца и судьба твоя меня заботит… Хорошо ли ты осведомлен о положении в Британии и много ли знаешь об императоре Караузии? Что, в общем, одно и то же.

— Боюсь, очень мало.

— Тогда слушай. Вдруг да тебе это поможет разобраться. Прежде всего не воображай, будто Караузий сделан из того же теста, что и те императоры, которые захватили власть на полгода и с которыми мы имели дело до того, как Диоклетиан и Максимиан разделили пурпур между собой. Нет! Караузий — сын германца и гибернийки, а такая смесь способна высечь искру. Он родился и рос в одном из поселений, какие давно уже основали для торговли в Гибернии[1] манопийцы с Германского моря, и к народу своего отца вернулся лишь взрослым. Когда я впервые увидел его, он был лоцманом на реке Скальда. Позднее он попал в легионы — одни боги ведают, каким образом. Служил в Галлии и Иллирии, участвовал в Персидской войне под командованием императора Кара. И все время продвигался вверх. Он был одним из ближайших помощников Максимиана, когда тот подавлял восстания в восточной Галлии, и покрыл себя такой славой, что Максимиан, памятуя о его морском опыте, поручил ему командование флотом, стоящим в Гезориаке, и велел очистить северные моря от кишащих там саксов.

Лициний вдруг умолк, очевидно погрузившись в воспоминания. Подождав немного, Юстин почтительно напомнил:

— Кажется, ходили слухи, что Караузий беспрепятственно п-пропустил Морских Волков, дал им пограбить, а потом напал на них, когда они возвращались с богатой добычей?

— Так и было, но он, кстати, и не подумал отослать хотя бы часть добычи в Рим. Именно это, если не ошибаюсь, и возбудило гнев Максимиана. Впрочем, нам уже не узнать, насколько справедливы подобные слухи. Так или иначе, Максимиан приговорил Караузия к смертной казни. Но тот вовремя проведал об этом и удрал в Британию, а за ним последовал и весь флот. За такими, как он, люди всегда следуют очень охотно. К тому времени как официальный приказ о его казни достиг Гезориака, Караузий уже успел поладить с правителем Британии и объявил себя императором, имея за спиной три британских легиона и большое войско из Галлии и Нижней Германии, а также галеры, бороздящие море между ним и палачом. Причем галеры и моряки такие, какие Максимиану даже не снились. Так что в конце концов Максимиану ничего не оставалось, как помириться с Караузием и признать его братом-императором.

— Да, но мира все равно не получилось, — вырвалось у Юстина.

— Верно. И по моему мнению, победы Констанция этой весной в Северной Галлии позорят нас больше, чем поражение. Молодой цезарь тут не виноват, он такой же подневольный, как и все мы. Хотя когда-нибудь он и займет место Максимиана… Что ж, мир с грехом пополам сохраняется. Но разумеется, в любой момент пожар может запылать, и тогда да помогут всем нам боги уцелеть в огне. — Лициний встал, отодвинул табурет и отвернулся к окну. — И все равно, Юстин, как ни странно, я тебе немного завидую.

— Он вам нравится?

Ему до сих пор не забыть, как Лициний стоял и глядел в окно, освещенное луной.

— Уж не знаю, как это получилось, — проговорил он, — но я пошел бы за ним в пасть самого Эреба[2].

Лициний повернулся лицом к лампе, и разговор прекратился, но когда Юстин выходил, Лициний задержал его в дверях:

— Если тебе доведется разговаривать с этим замечательным человеком, передай ему от меня привет и спроси, помнит ли он кабана, которого мы вместе убили ниже соснового леса у третьей излучины Скальды.

Вряд ли, подумалось тогда Юстину, младшему лекарю представится случай передать привет императору Караузию.

Юстин очнулся от грез и вернулся к действительности: теперь галера шла среди бревенчато-каменных пристаней — мимо судостроительных площадок, мимо навесов для баркасов, мимо оружейных мастерских. Она с трудом пробиралась между другими галерами, стоявшими на якоре в водах гавани. В ноздри ударила смесь сильных запахов: дегтя, пропитанной солью древесины, раскаленного металла. И надо всем, перекрывая удары весел и стремительный плеск воды, стоял неумолчный, как в улье, гул работающих рубанков и пил и ударов молотов по наковальням — звуки, свойственные докам во всем мире. А над головой уже возвышались, как борта огромных кораблей, крепостные стены Рутупий, с серой, не вполне еще просохшей новой кладкой, и в середине крепости поднималась увенчанная сигнальным огнем башня-маяк.

Позднее, после того как Юстин сошел на берег и явился к коменданту и старшему лекарю, после того как оставил свою сумку в отведенной ему комнатке в командирском доме, он отправился на поиски бани, но, заблудившись в дебрях тесно застроенной недружелюбной громады крепости, неожиданно очутился перед башней.

Конечно, маяк уступал в размерах александрийскому фаросу, но вот так, вблизи, от него все равно перехватывало дыхание. Посредине поднимался цоколь каменной кладки, в четыре-пять раз превышающий рост человека, размерами с восьмидесяти-весельную галеру, а из центра ввысь уходила башня из того же серого камня.

На самом верху она заканчивалась железной жаровней, служившей сигнальным огнем; Юстину, смотревшему на нее задрав голову, казалось, что она касается бегущих облаков. Белокрылые чайки взлетали и падали вниз, Юстин слышал их пронзительные высокие крики, несмотря на громкий шум работ в крепости. В конце концов у него закружилась голова, и он перевел взгляд вниз, на цоколь. С двух сторон на него взбегали скаты для тележек с топливом, а дальше поднималась, доходя до самого основания башни, крытая колоннада. Сейчас, когда Юстин уже попривык к ошеломляющим размерам маяка и был способен воспринимать детали, он увидел, что колонны и карнизы сделаны из мрамора и украшены великолепной резьбой и статуями; статуи уже растрескались и обветшали, что казалось странным посреди новехонькой крепости, где местами еще не успели даже закончить кладку стен. Кругом виднелись обломки битого мрамора. Одни были нагромождены друг на друга, будто заготовленные для будущих работ; другие еще кое-как держались на серых стенах, прежде целиком облицованных мрамором. Небольшой обломок, видимо упавший по дороге, когда увозили мрамор, лежал у Юстина под ногами. Он наклонился и поднял его. Это был фрагмент скульптурного изображения лаврового венка.

Держа в руке обломок, он все еще любовался величественной башней, когда за спиной у него раздался голос:

— Хороша, правда?

Юстин круто обернулся и увидел стоящего за ним юношу в запыленной форме со знаками центуриона, который держал под мышкой шлем, — коренастый рыжий парень, с худым веселым лицом и бровями вразлет. Он дружелюбно смотрел на Юстина.

— Да. Но она наполовину разрушена, — недоуменно проговорил Юстин. — Что это было? То есть я вижу, что теперь это маяк, но, по-моему, строили башню для другой цели.

В голосе юного центуриона проскользнула нотка горечи:

— Конечно для другой. Это был триумфальный монумент — в честь мощи Римской империи и завоевания Британии. А теперь, ты верно говоришь, это просто маяк, и мы дробим отваливающийся мрамор на кладку стен, которые нас защищают от саксов. Тут кроется какая-то мораль — для любителей извлекать мораль.

Юстин еще раз взглянул на кусок мраморного венка у себя в руке, затем отбросил его в сторону. Обломок со стуком упал на землю, взметнув облачко пыли.

— Ты кого-то или что-то ищешь? — поинтересовался новый знакомец.

— Я искал баню. Я — новый младший лекарь, — пояснил Юстин, решив, что пора представиться.

— Вот как? Честно говоря, я так и подумал. — Центурион бросил на него взгляд, отметив отсутствие лат и шлема. — Ты уже был у коменданта?

— Да, и у старшего лекаря тоже. — Юстин улыбнулся своей застенчивой улыбкой, — и он обозвал меня неоперившимся мясником и отправил восвояси до утреннего обхода больных.

Глаза центуриона весело прищурились.

— Должно быть, ты подвернулся Виницию в удачную минуту — твоего предшественника, я слыхал, он обозвал криворуким убийцей и запустил в него горшком со смолой. Меня самого тогда тут еще не было. Ладно, если хочешь помыться, пойдем со мной. Я только сброшу свою сбрую — и в баню. Если поторопимся, то как раз успеем поплескаться до обеда.

Сейчас, когда Юстин возвращался назад- мимо тех же мастерских, где кипела работа, мимо густо населенных казарм, не один, а со своим новым знакомым, — большая крепость показалась ему более дружелюбной, чем раньше, и он стал с любопытством озираться вокруг.

— Какая все-таки она большая, шумная, — заметил он. — Я отрабатывал свой год помощником лекаря в Вирсавии[3], так там крепость рассчитана только на одну когорту. Здесь поместилось бы несколько тамошних крепостей

— Да уж, эти новые береговые крепости чудовищно громадны, — согласился его спутник. — И немудрено — тут тебе и крепость, и док, и морская база — все вместе. Но ты постепенно к ней привыкнешь.

— Значит, их много? Новых больших крепостей?

— Порядочно, начиная с Метариса и кончая Великой Гаванью. Одни — целиком новые, другие построены на месте старых, вроде Рутупий. И все они — часть оборонительных сооружений, созданных Караузием против Морских Волков.

— Караузий… — произнес Юстин, и нотка благоговения прозвучала в его голосе. — Ты, наверное, часто видишь Караузия?

— Великий Юпитер, еще бы! Штаб-квартира-то его здесь, хоть он и успевает между делом объехать всю провинцию. С нашим маленьким императором держи ухо востро. Да ты его сегодня увидишь! Он обычно обедает вместе со всеми командирами.

— Значит, он сейчас тут?

— Именно так. И мы тоже уже тут. Поднимемся наверх, я только переоденусь.

Спустя несколько минут Юстин сидел на краю ложа в беленой комнатке, точь-в-точь его собственная, а его новый приятель, отложив меч и шлем, возился с ремнями нагрудника, тихонько насвистывая сквозь зубы что-то веселое. Юстин молча наблюдал. Он и сам доброжелательно относился к людям, но всегда с благодарностью и удивлением воспринимал любое дружеское участие. Вот и сейчас вместе с благодарностью он почувствовал робкую, но искреннюю симпатию и потянулся душой к рыжеволосому центуриону.

А тот расстегнул последнюю пряжку и перестал насвистывать.

— Так, значит, ты явился сюда из Вирсавии? Долгий же тебе пришлось проделать путь. Благодарю. — (Юстин протянул руку и взял у него тяжелый нагрудник. Дальнейшие слова прозвучали невнятно, заглушённые складками кожаной туники, которую юный центурион в этот момент стаскивал через голову.) — А где ты жил прежде? В какой части империи ты родился?

— В Никее, в Южной Галлии.

— Выходит, ты первый раз видишь Британию?

— Да. — Юстин положил нагрудник рядом на постель. — Но родители у меня из Британии, и мне всегда хотелось побывать в ней и увидеть ее своими глазами.

Центурион вынырнул из кожаных складок и остался в командирской тунике из тонкой красной шерсти. Сейчас, с торчащими кверху рыжими волосами, он выглядел почти мальчиком, а не взрослым мужчиной.

— Откуда же они?

— С юга. Откуда-то из Нижней Британии. Каллева, кажется.

— Великолепно! Все лучшие люди происходят из Нижней Британии. И лучшие овцы. Да я и сам оттуда! — Он уставился на Юстина с откровенным интересом: — А как тебя зовут?

— Юстин… Тиберий Луций Юстиниан. Последовало минутное молчание, затемцентурион тихо произнес:

— Юстиниан… вот как? — И быстрым движением он стянул что-то с пальца левой руки и показал Юстину: — Ты видал что-либо подобное?

Юстин взял протянутую вещицу и поднес к глазам. Это было тяжелое, довольно истертое кольцо с печаткой, темный изумруд с трещинкой излучал прохладу, а когда Юстин повернул его к свету, в нем отразилось окно и на камне четко выступила выгравированная эмблема,

— Дельфин? — взволнованно воскликнул Юстин. — Да, видал, на крышке старинной коробочки из слоновой кости — она принадлежала моей бабушке. Это наша фамильная эмблема.

— Все сходится! — Юный центурион ваял у него кольцо. — Ну знаешь… — Он принялся производить какие-то расчеты на пальцах, но быстро бросил это занятие. — Нет, мне это не под силу. Твой дом и мой породнились не один раз. Чтобы распутать такой хитрый клубок, нужна моя двоюродная бабушка — тетя Гонория. Но что мы с тобой дальние родственники — Это уж точно!

Юстин молчал. Он даже встал с ложа, всматриваясь в лицо центуриона, как будто вдруг засомневался, так ли уж тот рад его присутствию. Одно дело — сжалиться над незнакомцем и привести его к себе на минутку по дороге в баню, и совсем другое — заполучить нежданно-негаданно родственника.

Его неуверенность — о чем Юстин подозревал — явилась результатом того, что годами он был предметом разочарования для своего отца. Он давно сознавал это и чувствовал себя несчастным. Его мать, которую он едва помнил, была красавицей, но он, по природе неудачник, при всем чересчур большая голова на узких плечах, оттопыренные уши. В детстве он очень много болел, и в результате, когда пришло время записываться в легион, как полагалось мужчинам в их семье, он не прошел отборочную комиссию. Сам Юстин нисколько не огорчился — он всегда хотел быть лекарем, но он расстроился из-за отца, зная, что опять не оправдал отцовских ожиданий. И его неуверенность в себе еще больше возросла.

Но тут Юстин с восторгом увидел, что рыжий родственник ничуть не меньше его самого рад открытию.

— Стало быть, мы родственники, — произнес Юстин. — Здорово. Я уже сказал — меня зовут Тиберий Луций Юстиниан. Но я так и не знаю твоего имени.

— Флавий, — отозвался рыжеволосый центурион. — Марцелл Флавий Аквила. — Он схватил Юстина за плечи и засмеялся, все еще не веря такому совпадению. — Нет, как все-таки замечательно, что мы с тобой встретились в первый же твой день на британской земле! Видно, боги предначертали нам подружиться, а кто мы такие, чтобы спорить с богами?

Они вдруг заговорили разом, смеясь, захлебываясь словами, не кончая фраз; положив один другому руки на плечи, они радостно вглядывались друг в друга — в совершенном восторге от такого невероятного события. Наконец Флавий схватил свежую тунику, приготовленную для него ординарцем в ногах ложа.

— Мы с тобой еще отпразднуем встречу как следует. А сейчас, если не поторопимся, мы не успеем вымыться до обеда. Не знаю, как ты, а я весь день продежурил на строительстве стены и с головы до пят в песке. Пошли!

В командирской трапезной, когда туда пришли Флавий и Юстин, уже набралось полным-полно народу. Мужчины разговаривали, стоя кучками, но никто еще не занял своего места за длинными столами. Юстин все время очень страшился этой минуты: войти одному в большое помещение… полное чужих людей… Но сейчас рука Флавия обнимала его за плечи, и он сразу же оказался в группе молодых командиров.

— Вот наш новый младший лекарь, вернее, то, что от него оставил Виниций. И он мой родственник!

Юстина тут же втянули в спор об устрицах, и он даже не заметил, как самое страшное осталось позади.

Но неожиданно гул голосов в длинной комнате затих, снаружи, под колоннадой, послышались шаги, раздался энергичный голос, все вытянулись в струнку, и Юстин с жадным вниманием уставился на дверь. В первую минуту человек, вошедший в сопровождении людей из своего штаба, разочаровал его. Небольшого роста, коренастый, могучего сложения, с круглой головой, сидящей на невероятно могучей шее, жесткие вьющиеся каштановые волосы и борода, курчавая, как овечье руно. Казалось, на вошедшем уместнее выглядела бы кожаная куртка и матросская шапочка, чем туника из тонкого полотна. Он и вошел-то походкой враскачку, выдававшей в нем человека, который привык к качающейся палубе.

«Таких людей мне случалось видеть десятки-сотни раз, — подумал Юстин, — их видишь на палубе каждой римской галеры».

Войдя, император помедлил, глаза его под густыми бровями обежали собравшихся и встретились с глазами Юстина.

— А-а, новое лицо, — проговорил император и поманил Юстина пальцем: — Подойди-ка сюда, малыш.

Юстин услышал, как комендант лагеря поспешно назвал его имя и должность. В следующее мгновение Юстин салютовал человеку, который из лоцмана на реке Скальда превратился в императора Британии. И внезапно понял, что ошибался, — ему никогда не приходилось встречать таких, как он.

Караузий взял Юстина за плечо и повернул к свету, ибо уже стемнело, и долго, неторопливо изучал его лицо, а потом произнес:

— Стало быть, ты наш новый младший лекарь.

— Да, цезарь. — Где ты проходил практику?

— В третьей когорте Фретенсийского легиона в Вирсавии, Иудея. Фульвий Ли-циний, командир гарнизона, просил приветствовать тебя от его имени и спросить: помнишь ли ты кабана, которого вы с ним убили ниже соснового леса у третьей излучины Скальды?

Караузий ответил не сразу: — Я помню того кабана, и Лициния тоже помню. Значит, он теперь в Иудее? В ту пору он был старше меня чином, а нынче он командует гарнизоном в Вирсавии, а я ношу вот это. — Он дотронулся до своей пурпурной императорской мантии, застегнутой на плече громадным рубином. — Странная штука жизнь. Ты, может, еще этого не заметил, но ты увидишь… если проживешь достаточно долго… Стало быть, мой брат император посылает мне младшего лекаря из Фретен-сиса. Что ж, нынче нам не в первый раз присылают людей из-за моря. Прямо как в старые времена. Правда, этой весной, мне помнится, они не проявили былого дружелюбия. — Голос, манера были спокойными, разве что едва заметно сжались пальцы руки, державшей Юстина за плечо. В невыразительном лице, находившемся так близко, тоже ничто не изменилось, разве чуть побелели глаза, как белеет море перед шквалом. И тем не менее Юстиы вдруг похолодел от страха. — Интересно, можешь ты разгадать эту загадку?

Юстин все-таки устоял под нажимам легкой, таящей угрозу руки, лежавшей на его плече, и не дрогнув выдержал взгляд императора.

Чей-то голос — приятный, насмешливый, хладнокровный голос — лениво протянул:

— Сиятельный, ты чересчур жесток к мальчику. Он первый вечер с нами, а ты лишаешь его обеда.

Караузий будто не слышав. Еще несколько мгновений он не спускал с лица Юстина своего страшного, пронзительного взгляда. Затем губы его медленно раздвинула усмешка, прорезав прямую щель на лице. — Ты прав, как всегда, мой дорогой Аллект, — сказал он. И добавил, обращаясь к Юстину: — Нет, ты не послан шпионить за мной, а если и послан, то тебе об этом не известно. — Рука его соскользнула с плеча юного лекаря, он обвел взглядом столы: — Приступим к трапезе, друзья?

Человек по имени Аллект поймал взгляд Юстина и улыбнулся. Юстин улыбнулся в ответ, как всегда благодарный за проявление доброты, и протиснулся сквозь толпу к Флавию. Тот встретил его тихим возгласом: «Отлично! Ты большой молодец!» — что тоже подбодрило Юстина.

И скоро он уже сидел в конце стола между Флавием и еще одним центурионом. Сосед справа, сосредоточенный на еде, был неразговорчив, и Юстин все свое внимание мог посвятить тому весьма непочтительному описанию великих мира сего, сидящих во главе стола, которым потчевал его Флавий, пользуясь общим шумом.

— Видишь вон того, с резаным шрамом на щеке? — говорил Флавий, расправляясь с маринованной селедкой. — Это Аркадий, капитан «Калеопы», нашей самой большой триеры[4]. Он заработал шрам на арене. Толковый был парень в молодости. Да, а рядом с ним, унылый такой, — это Дексион, центурион морской когорты. Никогда, — Флавий покрутил головой, — никогда не садись с ним играть в кости, если тебе неохота расстаться с туникой. Я не хочу сказать, что он плутует, но почему-то Венеру[5] он выбрасывает чаще, чем дано другим смертным.

— Благодарю за предупреждение, — отозвался Юстин. — Запомню.

Но все это время почему-то взгляд его то и дело обращался на человека, которого император назвал Аллектом. Тот сидел с другими приближенными во главе стола, высокий, с шапкой очень светлых волос, серебрившихся на висках. Тяжелое лицо его было бы приятным, если бы не чрезмерная бледность красок; все было белесое — волосы, кожа, глаза. Но тут он вдруг улыбнулся словам соседа, и улыбка, неожиданная, покоряющая, придала его лицу все, чего в нем только что недоставало.

— Кто этот высокий светловолосый человек? Император, кажется, назвал его Аллектом.

— Министр финансов и вообще правая рука Караузия. Он имеет сильную поддержку в войсках и среди денежных людей, так что после Караузия он, я думаю, самый могущественный человек в Британии. И надо сказать, вполне порядочный, хотя вид у него такой, точно его растили в темном чулане.

И тут произошло нечто столь незначительное, столь обыденное, что впоследствии Юстин даже не мог разобраться, а не дал ли он увлечь себя воображению. И все-таки этот случай засел у него в памяти, и долго не выходило из головы возникшее тогда впервые ощущение близкого зла. Большая с бархатистыми крыльями ночная бабочка, вероятно привлеченная теплом светильников, слетела сверху, со стропил, и принялась порхать и кружить над столом. Внимание всех в эту минуту было приковано к императору, который собирался совершить второе возлияние богам, всех — кроме Юстина и Аллекта. Сам не зная почему, Юстин опять бросил взгляд на Аллекта и увидел, что тот неотрывно следит за бабочкой. Она кружилась как безумная, спускаясь все ближе и ближе к одной из ламп, которая стояла прямо перед министром; неясная тень ее, крутясь, металась над столом, бабочка падала все ниже по сумасшедшей, головокружительной спирали — прямо на яркое, манящее пламя. Все ниже, ниже, и наконец дикая экстатическая пляска завершилась сумятицей теней, взрывом — и бабочка, с обгоревшими крыльями, жалкая, обезображенная, трепыхаясь, упала на стол перед Аллектом, возле чаши с вином. И Аллект, едва заметно улыбаясь, прикончил ее, раздавив заранее вытянутым пальцем.

Только и всего. Любой раздавил бы опаленную бабочку — что тут еще оставалось делать. Но Юстин хорошо видел, с каким выражением на бледном лице Аллект наблюдал за пляшущей бабочкой, выжидая, когда она окажется совсем близко к нему; видел его лицо и тогда, когда тот, не подозревая, что за ним наблюдают, вытянул приготовленный палец с точным расчетом — убить.