"Лебединая песня: Несобранное и неизданное" - читать интересную книгу автора (Голохвастов Георгий)

ЭДНА СЕНТ-ВИНСЕНТ МИЛЛЕЙ (1892-1950) ВОЗРОЖДЕНИЕ

1 Под зыбкой дымкою жары Я видел лес и три горы. Взглянул назад я, – там, дремлив, Качал три острова залив. От них, по тонкой грани той, Где небо чистою чертой С землей сливалось, я свой взгляд Повел медлительно назад, И вновь под дымкою жары Увидел лес и три горы. 2 Закрыв всю даль, они стеной Вздымались близко предо мной, – Казалось, с места не сходя, Рукою мог их тронуть я. И так стал тесен мир кругом, Что грудь дышать могла с трудом. Но – помнил я – ведь свод живой Высок, глубок над головой: Не лучше ль навзничь лечь в траву И пить глазами синеву. 3 Я лег… смотрел… В конце концов, Не так высок уж неба кров… И где-то небу есть предел… Едва подумал, – вдруг осел Небесный купол, как шатер… Я руку к своду вверх простер, В надежде, что лишь греза он, – Но вскрикнул, тронув небосклон. А крикнув, сам себе прозрел Я Беспредельности предел. 4 В мозгу Безобразного лик, Подобный образу, возник; Я сквозь него, как сквозь кристалл, Всю Бесконечность созерцал, Где бездна Вечности несла Миры без счета и числа. И Чей-то голос там шепнул Одно лишь Слово. Сразу гул Пространств затих: в мирах легло Безмолвья тихое крыло. 5 И было слуху моему Дано в молчаньи слушать тьму: Мне вдруг стал внятен неба треск, Пучин бессветных мертвый плеск, И говор горних голосов, И, точно мерный стук часов, Эонов ход… И все уму Открылись «Как» и «Почему» От века и на век веков… Так пал с вселенной тайн покров И жуткой раною до дна Ее зияла глубина. 6 Над ней томилась мысль моя… Страшась загадок бытия, Я отвращал глаза мои… Но, словно смертный яд змеи Из раны высосать спеша, Познанья дар пила душа, Как чаша, полнясь по края Отравой страшного питья: И я Всеведенье купил Ценою страшной, свыше сил. 7 Все бремя жизни мировой Я поднял ношей роковой: Проклятья, ропот, плач, мольбы, Ожесточение борьбы, Тысячеликий грех мирской, Терзанья совести людской, Тоска раскаянья и стыд, Все слезы боли и обид, И бушеванье всех страстей, И темный ужас всех смертей, – Вся бездна горя, мук и зла Моею чашею была. 8 Как человек, за всех и вся Один все муки вынося, Объят, как Бог, я вместе с тем Был состраданием ко всем… И, как ни ждал, ни жаждал я, На миг не ведал забытья, И каждый миг в немой тиши Был истязанием души… Так Вечность мстила мне, давя Меня, минутного червя. 9 Я изнывал… Мой стон был глух… Как птица пленная, мой дух Уже рвался из бренных уз… Но роковой незримый груз Душил, как гроб… стеклянный гроб… Горя в огне, терпя озноб До мозга ноющих костей, Я вынес тысячи смертей, Но, ад их заживо испив, Был всё для новой пытки жив. 10 Так долго я лежал, моля О смерти жданной; вдруг земля Разверзлась: слишком тяжела Ей ноша Вечности была. И за вершком вершок, сходил Всё вглубь я… Там жильца могил От пытки спас с землей союз, – Там власть свою утратил груз: Свалилось бремя… Я легко Вздохнул всей грудью глубоко. 11 Но в жадном вздохе, как струна, Порвалось сердце… Тишина Меня объяла. Свет потух. А истомившийся мой дух На волю из тюрьмы плотской Рванулся с силою такой, Что надо мною в головах Столбом взвился могильный прах. 12 Теперь, недвижный и немой, Я почивал в земле сырой. Вокруг — таинственная мгла; Отрадна свежесть для чела, Благая тишь покоит слух, А грудь земли нежней, чем пух, И люб, как отдых, смертный сон Тому, кто рад, что умер он. 13

Но – чу. Вверху, в стране живых, Веселых капель дождевых Звучит так четко частый стук… Как будто пальцы милых рук Ко мне стучат, меня будя… И поступь легкую дождя По кровле кельи гробовой Я слушал четко, как живой. О, никогда при свете дня Так дождь не радовал меня: Он, милосердный, вновь, как друг, О жизни мне напомнил вдруг. 14 Ах, жить бы… Жить, чтоб в мир войдя, Мне пальцы целовать дождя, Дышать дождем, и лишний раз Насытить взоры алчных глаз Сверканьем серебристых струй… Благоуханий поцелуй Сорвать у ветра на лету… Увидеть яблони в цвету, Когда, в алмазы их рядя, По ним бегут струи дождя. 15 Ведь дождь промчится. Солнца шар, Смеясь, прольет, как светлый дар, С небес опять живящий свет, – И засмеется мир в ответ, Свои мечты омолодя Студеной влагою дождя. Поля и лес вольней вздохнут, В траву деревья отряхнут Шумливо ливня жемчуга, Чтоб их дрожащая серьга На каждом тоненьком стебле Зажглась, как солнце… на земле. 16 И вдруг… не жить… не быть… Но знать, Что вечной жизни благодать Везде кипит, и бьет во всем Неиссякающим ключом, И что, рядясь во все цвета, Природы пышной красота Дарит земле о счастьи сны… Наряд серебряной весны, Осенний золотой убор, – О, неужели, с этих пор Для глаз моих ваш блеск угас, И буду я, вблизи от вас, Здесь, замурован в тесный склеп, Лежать, бесстрастен, глух и слеп… 17 Я жить хочу. Отдай, отдай Мне, Боже, жизнь… В Твой мир, как в рай, Позволь опять вернуться мне. Сбери в небесной вышине Все тучи сонмом… Надо мной Пусть дождь могучий, проливной Потоком хлынет, и сорвет С меня земли могильной гнет. 18 Я смолк. И в мертвой тишине, Кругом царившей, ясно мне Моя мольба слышна была: Казалось, звонких два крыла Ее умчали от земли, И обещаньем принесли Назад, с небесной вышины, Как звон трепещущей струны. 19 И вмиг, пугая свистом слух, Внезапный ветер, как пастух, Бичом сгоняющий стада, Хлестнул по тучам. Их орда, Теснясь, идя в смятеньи вспять Обволокла весь мир опять, И хлынул дождь, струясь сплошной Непроницаемой стеной. 20 Поток потряс мою тюрьму… И, как случилось – не пойму, Но в мертвый мир, в мой мир утрат, Такой проникнул аромат, Какой лишь редко, лишь тайком Живым и радостным знаком. И чудилось так сладко мне, Что песнь я слышу в полусне: Так эльф беспечный, жизнь любя, Поет бездумно, про себя… Еще мгновенье, – и постиг Я пробужденья светлый миг. 21 Уж въявь, у самой головы Я слышал тихий шум травы; Персты прохладные дождя, Сухие губы холодя, Снимали с них запретный знак Печати смертной… Тяжкий мрак Упал с очей… И, как мечту, Я видел яблони в цвету, Сверканье капель дождевых, И трепет пятен световых, И высь, синее бирюзы; Вдали терялся гул грозы; И орошенный ливнем сад Свой благовонный вздох был рад Прислать к надгробью моему… И, как случилось, – не пойму, – Но я, вдохнув тот аромат, Души почувствовал возврат. 22 Вскочил я… Крикнул… Страстно дик Был голос мой. Подобный клик Мог кинуть в дали, до небес Лишь тот, кто умер… и воскрес. Я, как безумный, ликовал: Руками страстно обвивал Стволы деревьев; бархат трав Лелеял, вновь к земле припав; Опять поднявшись, вновь ласкал Листву кустов и камни скал, И, руки к небу вознося, Смеялся я, смеялся я. 23 Смеялся я, пока прилив Рыданий, горло захватив. Не стиснул груди. Перебой Мне сердце сжал… И сам собой Нежданно хлынул из очей Горячих слез живой ручей… А с ним безудержна была Молитвы пламенной хвала. 24 Ты, Боже, славен и велик. Ты в жизни мира – многолик, – Но Образ Твой я обрету Везде, как свет и красоту. Пройдешь ли, над травой скользя, Мне в ней сверкнет Твоя стезя; На самый тихий шепот Твой Я отзовусь мечтой живой; В глухой ночи и светлым днем, Идя всегда Твоим путем, Везде я к сердцу Твоему Уста молитвенно прижму. 25 Ведь если мир Твой и широк, Не шире сердца он; высок Небесный купол, но и тот Не выше, чем души полет. И сердце чуткое, горя, Раздвинет сушу и моря, А бездну неба рассечет Души дерзающей полет, И явит миру – Лик Творца… Тому ж, кто Божьего Лица Не отразил, – беда тому… И сердце тусклое ему, Соединясь в урочный срок, Расплющат Запад и Восток, Его задавит свод небес За то, что в мире, средь чудес, Душою мелкой не умел Постичь он чуда Божьих дел.

19 марта 1940, Нью-Йорк