"Стальные когти" - читать интересную книгу автора (Кесслер Лео)Глава пятаяПриказ пришел из берлинской штаб-квартиры войск СС. Он гласил: «Ввиду исключительной эффективности, с которой штурмовой батальон СС "Вотан" недавно осуществил свою доблестную миссию во время террористической атаки британских воздушных гангстеров на Свободный и Ганзейский город Гамбург[21], рейхсфюрер СС с удовольствием награждает личный состав батальона трехдневным отпуском. Приказ вступает в действие немедленно. Хайль Гитлер! Генрих Гиммлер». Даже Стервятник не смел противиться приказу, исходившему от рейхсфюрера. Нехотя он позволил всему личному составу батальона уйти в трехдневный отпуск, подписав соответствующий приказ, который подготовил фон Доденбург. Однако эта передышка не принесла особого удовольствия бойцам «Вотана», перед глазами которых все еще стояли ужасные картины разрушений и массовой гибели людей в разбомбленном Гамбурге. Пытаясь вытравить из памяти эти страшные картины, они не придумали ничего лучшего, кроме как поглощать в огромных количествах спиртное. Только алкоголь в чудовищных дозах помогал им хоть как-то отрешиться от страшных воспоминаний. И даже семнадцатилетние новобранцы, которые даже не успели попробовать пиво до призыва в армию, напивались в доску в местных кабачках, мешая пиво со шнапсом и заставляя стариков-завсегдатаев, сидевших со своей обычной ежевечерней кружкой пенного и играющих в скат[22], коситься на них со скрытым неодобрением. Что касается Шульце, то он с трудом дождался, когда гауляйтер Шмеер наконец уедет из дома, взяв с собой свою дочь. Ввалившись на кухню, он застал там фрау Шмеер, внимательно следившую за тем, как Хейди жарит для Шульце шницель с картошкой, которые он так любил. Фрау Шмеер была на десять лет моложе своего мужа, но почти такая же толстая. — Все будет готово очень скоро, мой герой, — проворковала фрау Шмеер, с любовью смотря на Шульце. Хейди склонилась над плитой, делая вид, что не замечает присутствия обершарфюрера. Но гамбуржец, уже сильно опьяневший от шнапса, который заливал в себя весь день, не желал ни шницеля, ни жареной картошки. Все, чего ему действительно хотелось, —это забыться. — Засунь свой шницель себе в зад! — заорал он, едва не упав. — А ну-ка, беги быстрее в подвал и принеси мне бутылку шнапса… нет, две бутылки! И подтолкнул Хейди к подвалу. Она попыталась отскочить в сторону, но он схватил ее за блузку. Блузка порвалась, и ее огромные груди, уже ничем не сдерживаемые, выскочили наружу. Служанка взвизгнула и попыталась заслониться ладонями. — Убери свои чертовы руки! — заревел обершарфюрер Шульце. — Я хочу видеть твои сиськи! — Но, мой большой герой, — попыталась возразить фрау Шмеер, — ты не можешь… — У тебя что, уши заложило? — завопил Шульце. — Поэтому ты не слышишь меня? Я сказал — лети в подвал и притащи мне выпивку. А я пойду наверх вместе с Хейди. Мне надо выпить, прежде чем я вгоню в нее свой член. Быстро тащи эту чертову бутылку, ясно тебе? — Но Хейди — моя служанка. Ты не можешь… — Тащи мне бутылку, я сказал!!! — Шульце замахнулся на нее огромным кулаком, и фрау Шмеер в страхе улизнула из кухни. А бывший докер потащил упирающуюся полураздетую Хейди наверх. Но когда фрау Шмеер робко постучала в комнату служанки и вошла в нее с подносом в руках, то она увидела, что вся ярость Шульце куда-то бесследно испарилась. Сама Хейди стояла в центре комнаты, недоуменно уставившись на Шульце, который лежал на кровати лицом вниз, даже не глядя на ее огромные обнаженные груди, и безнадежно рыдал. Время от времени он ударял по кровати кулаком, всхлипывая: — Почему, ну, почему должно происходить все это? Но не только он был не в состоянии ответить на этот вопрос. Фон Доденбург мучился примерно тем же. Он бесцельно брел, ничего не видя, по улицам ночного Падерборна, а рядом с ним тащился гауптштурмфюрер Шварц; оба они набрались практически в дым. Пьяные эсэсовцы встречались на улицах городка почти на каждом шагу, шокируя добропорядочных граждан своей нетвердой походкой, хмельными громкими возгласами и тем, что время от времени останавливались и, не стесняясь, мочились прямо на стены домов. Фон Доденбург даже не думал о том, что подобное поведение пьяных эсэсовцев разрушает репутацию батальона СС «Вотан». Перед его глазами стояли лишь мертвые младенцы, повисшие на ветвях обожженных деревьев в разбомбленном Гамбурге. — Теперь мне уже все равно, Шварц, уже все равно, — в который уже раз пробормотал Куно—и, оступившись, едва не растянулся на мостовой. Шварц с трудом поддержал его и мотнул головой, невнятно пробормотав что-то неприличное. — Добрый вечер, господа! — внезапно услышали они чей-то жизнерадостный голос. — Как я рад встретить вас! Здравствуйте, штурмбаннфюрер фон Доденбург! Здравствуйте, гауптштурмфюрер Шварц! — Чья-то рука схватила Куно за локоть и заставила его остановиться. Фон Доденбург с трудом заставил себя сфокусировать зрение. Перед его глазами возникла толстая фигура гауляйтера Шмеера в сопровождении его дочери, на которой была черно-белая форменная одежда члена «Союза немецких девушек». — Я вас не знаю, — с трудом произнес фон Доденбург. Его язык заплетался. — Что за черт! — Он оттолкнул руку Шмеера и зашагал дальше. — Пожалуйста, займись им, Карин, — обеспокоенно произнес Шмеер. — Проследи за тем, чтобы господин офицер благополучно добрался до своей квартиры. Иначе он попадет в беду. В таком состоянии его легко могут арестовать фельджандармы. — Слушаюсь, отец! — звонко воскликнула девушка и побежала вслед за фон Доденбургом. Шмеер дождался, когда его дочь догнала Куно и взяла его под руку; походка фон Доденбурга стала чуть более твердой. Улыбаясь, Шмеер наклонился к Шварцу: — Ну что ж, гауптштурмфюрер, сейчас мы можем выпить еще по кружечке пива, — а потом я смогу отвести вас туда, где нас ждут те маленькие развлечения, о которых я рассказывал вам в прошлый раз, помните? — Пиво… развлечения… — механически пробормотал вслед за ним Шварц. Его глаза были мутными. Шмеер взял эсэсовца за руку. — Пошли, гауптштурмфюрер! — настойчиво прошептал он и потащил за собой Шварца. Они пересекли широкую площадь перед собором и двинулись по старинной узкой улице. Каменные стены ее домов, казалось, были пропитаны въевшимся в них многовековым ароматом распутства; в воздухе словно носился многолетний несвежий запах обнаженных человеческих тел, которые непрерывно терлись здесь друг о друга на протяжении веков. Шварц бросил взгляд на католический собор сзади. Казалось, его мрачный фасад взирает на них с затаенным молчаливым неодобрением. Руки Карин Шмеер обвили шею фон Доденбурга, и она поцеловала его, засовывая свой язык глубоко ему в рот. От офицера пахло пивом, но Карин было все равно. Все ее тело уже подрагивало от желания, и она чувствовала, как быстро набухают ее соски. Она потерлась о него своим мягким животом. Но тело фон Доденбурга не отозвалось. — О, черт, — вполголоса выругалась она. Куно словно ничего не слышал. Он стоял на середине комнаты, пьяно раскачиваясь. Казалось, все его силы были направлены лишь на то, чтобы не упасть. Карин торопливо стянула с себя юбку и сбросила на пол белую блузку, представ перед фон Доденбургом обнаженной. Но даже ее неожиданная прелестная нагота не произвела никакого впечатления на опьяневшего офицера. На несколько секунд девушка застыла в неуверенности, не зная, что ей делать. Она медленно провела руками по своим грудям, ощутив задорно торчащие соски. Затем решительно стянула с себя белые трусики и выпятила вперед живот—так, чтобы фон Доденбургу стал хорошо виден темный треугольник волос между ее ног. Но это вновь не вызвало никакой ответной реакции — Ну давай же, миленький, — пробормотала Карин. — Сделай так, чтобы он встал. Я хочу его! Она приблизилась к Куно и, взяв его за руки, прижала ладони эсэсовца к своим грудям. Как бы ей хотелось, чтобы он крепко сжал их своими сильными ладонями с длинными аристократическими пальцами! Она давно мечтала об этом — с тех пор, когда впервые встретилась с симпатичным благородным молодым офицером. — Но тебе же всего шестнадцать лет, — произнес вдруг фон Доденбург. Это были первые слова, сказанные им с тех пор, как они оказались в этой комнате. Девушка рассмеялась циничным смешком. — Какая разница? — Она прижалась к нему всем телом и, засунув кончик языка ему в ухо, жарко облизала его. — И в шестнадцать, и в шестьдесят лет все происходит одинаково. Разве что у шестнадцатилетней всё туже и уже. Опытной натренированной рукой дочка гауляйтера расстегнула ширинку его форменных брюк, действуя с отчетливой сноровкой, точно работница фабрики, привычно поворачивающая рычаг своей машины, и жадно погладила мужское достоинство фон Доденбурга. Неожиданно — словно водой наконец прорвало плотину — член Куно вдруг ожил. Карин с вожделением почувствовала, как он наливается кровью и твердеет у нее на ладони. Уже не в силах сдерживать дрожь, которая пронизывала все ее тело, она отвела Куно к постели и легла, широко и призывно раздвинув ноги. Она едва могла сдерживаться. — Тебе будет больно. — Голос фон Доденбурга немного изменял ему, но уже не от выпитого, а от сильного сексуального возбуждения. — О чем ты говоришь? — Об этом. — Он прикоснулся своими длинными чуткими пальцами к ее маленькой влажной щелочке. Карин едва не рассмеялась ему прямо в лицо. Но ей не хотелось разочаровывать его. — Не бойтесь, фон Доденбург. Все будет хорошо. Девушка быстро развела ноги в сторону так, чтобы ему было удобно поместить между ними свое сильное мускулистое тело. — Думаю, что вам наступило время подняться на борт, господин офицер, — прошептала она. Ее губы неожиданно пересохли, а сердце застучало с неистовой силой. Когда он погрузился в Карин, перед ее глазами мелькнул висевший на стене портрет фюрера, косившегося с явным неодобрением на ее поведение, совсем не подходящее для члена «Союза немецких девушек». Затем из груди Карин вырвался вздох безграничного удовольствия, и она забыла обо всем на свете. Шлюхи были чернявыми и смугловатыми. Их красота была какой-то нездешней, хотя все они без исключения разговаривали на чистом немецком языке с заметным вестфальским акцентом. И было очевидно, что они все испугались при виде эсэсовского мундира Шварца с серебристыми рунами в петлице. Как ни был пьян сам Шварц, он сразу же заметил это. Шмеер, впрочем, чувствовал себя здесь как дома. Он похлопал хозяйку борделя по увесистому заду и жизнерадостно прокричал: — Рашель, сегодня мы не будем пить пива. В честь моего молодого друга, который пришел сегодня сюда, поставь-ка нам шампанского! — О, шампанское! — с хорошо разыгранным поддельным энтузиазмом хором воскликнули проститутки. — Господин гауляйтер, вы и так задолжали за этот месяц пятьсот марок, — с усталым видом проговорила бандерша. Похоже, она уже не раз напоминала об этом своему постоянному клиенту — и без особого успеха. — Знаю, знаю, моя прекрасная Рашель, — хохотнул Шмеер. — Но если я не смогу с тобой расплатиться, то рейхсфюрер СС легко решит эту проблему, не так ли, дорогуша? — Он с хитрецой покосился на нее и покрутил в воздухе своим толстым пальцем, изображая дым, уходящий спиралью сквозь трубу. Лицо хозяйки борделя залилось мертвенной бледностью. — Сейчас я принесу шампанское, господин гауляйтер, — торопливо бросила она и скрылась. Шмеер подмигнул Шварцу: — Вот как надо обращаться с ними. Как говаривал фюрер, кусочек сахара в одной руке и кнут в другой — вот что заставляет их шевелиться! Шварц кивнул и плюхнулся в ближайшее кресло. На колени к нему тут же уселась одна из проституток и принялась привычными уверенными движениями ласкать его. В помещение внесли бутылки дешевого французского шампанского. Вскоре оно полилось рекой. Девочки раскраснелись и принялись хохотать. Двое из них засунули средний палец Шварца в бокал с шампанским и громко заявили, что искаженное изображение преломленного в шампанском пальца показывает точную длину его члена. Шлюхи стянули со Шмеера сначала сапоги, а затем и брюки. Затем две из них, раздевшись, принялись танцевать, откровенно изгибаясь и чувственно поглаживая друг друга в самых пикантных местах. Шварцу показалось, что помещение начало вращаться перед его глазами. До его слуха, точно приливные волны, доносилось взвизгивание девушек и грубый хохот «золотого фазана». Сидевшая у эсэсовца на коленях и целующая его проститутка была чем-то вроде миража — он почти не чувствовал, что она делает. Хохот и смех становились все громче, комната все быстрее кружилась у него перед глазами — и вдруг все померкло. Шварц провалился в темное небытие. Придя в себя, гауптштурмфюрер обнаружил, что лежит на смятой кровати в какой-то темной комнатке. Над ним озабоченно склонилась худая темноволосая проститутка с усталым лицом. Заметив, что Шварц открыл глаза, она бережно обтерла его лицо мокрым полотенцем. Ее жест был полон почти материнского сочувствия. — Вы в порядке, господин офицер? — спросила она. Он недоумевающе уставился на нее, а затем медленно обвел взглядом небольшую грязноватую комнатку. На стенах темнели небольшие пятнышки — следы раздавленных клопов. Занавески, которыми закрывали окна для того, чтобы поддерживать режим затемнения, были сшиты из старых простыней. Вдруг его взгляд остекленел. На кривом гвозде возле двери висело женское пальто. Оно было старым и вытертым, как и вся комната. Но Шварц остолбенел не от этого, а от шестиконечной желтой звезды, которая была нашита на это старенькое пальто на уровне груди. — Это твое пальто? — с трудом выдохнул он. Женщина кивнула. — Но это же звезда Давида! — Все верно, господин офицер. Я — еврейка. — Еврейка? — в ужасе эхом откликнулся он. — Наполовину? — Нет, — она покачала головой, — стопроцентная. Мои родители были верующими религиозными евреями. Впрочем, сама я не такая. — Она без всякого волнения посмотрела на него, точно не было ничего не обычного в том, что она, еврейка, сидит перед офицером СС и признается ему в этом. — Но… как… — Он не мог говорить от ярости. — Как? — Она цинично рассмеялась. — Очень просто. Сюда наведываются очень многие немцы — включая самого гауляйтера Шмеера. И они прекрасно знают, что все мы, работающие здесь, — еврейки. В этом они видят особую прелесть — все эти партийные функционеры, эсэсовцы, офицеры германской армии. Они могут унижать нас. Могут избивать. Могут потворствовать здесь своим извращениям. И занимаются этим с особым удовольствием, потому что они делают это с нами, еврейками. Ну а что касается нас — ведь это же лучше, чем сидеть в концлагере, верно? Женщина громко отчеканила хорошо известную нацистскую формулировку: — Евреи являются раковой опухолью общества и должны быть вырезаны с безжалостностью хирурга. — Она горько рассмеялась и потянулась к нему. Шварц отпрянул назад. — Не прикасайся ко мне! — закричал он. Но ее пальцы уже ласкали его тело. — Но почему, мой маленький эсэсовец? — прошептала она. — Мужчины всегда остаются мужчинами, неважно, кто они по национальности — арийцы или евреи. — Ее пальцы расстегнули форменные брюки и гладили его член. — Не надо воевать со мной. Позволь мне любить тебя. Позволь мне показать тебе, что мы, еврейки, ничем не отличаемся от всех остальных женщин. У нас такие же тела, такие же сердца, такие же… Собрав всю свою волю в кулак, Шварц оттолкнул ее. — Не трогай меня! — прохрипел он. — Мне надо уйти… уйти… Женщина удивленно уставилась на него. А Шварц в панике бросился к двери. Распахнув ее, он побежал вниз, и, зацепившись за что-то, вдруг растянулся на узкой деревянной лестнице. Но эсэсовец даже не почувствовал боли, так ему хотелось как можно скорее выбраться отсюда. Он сделал еще несколько шагов и оказался в обитой красным плюшем гостиной, в которой находились гауляйтер Шмеер и склонившаяся над ним тощая проститутка в черных шелковых чулках. Шварц едва не опрокинул кресло, в котором сидел гауляйтер. — О, святой Иисус, святая Мария, святой Иосиф! — раздраженно вскричал Шмеер. — Что на вас нашло, гауптштурмфюрер? Куда вы несетесь? Но Шварц, не обращая на него внимания, уже боролся с входной дверью. Он никак не мог открыть створки, и, наконец, распахнул их отчаянным пинком ноги. Выскочив на ночную улицу, офицер побежал вперед, а затем остановился в каком-то темном закоулке, в которой воняло тухлой капустой и кошачьей мочой. Шварца стало неудержимо рвать. Казалось, он никогда не сможет остановиться. К нему подбежал Шмеер, наскоро прикрывший наготу сорванной со стола скатертью, и проститутка-еврейка в своем стареньком пальто с нашитой на груди звездой Давида. Они в изумлении уставились на неудержимо блюющего гауптштурмфюрера СС. В конце концов им все-таки удалось убедить Шварца вернуться в бордель. Проститутка вытерла с губ Шварца остатки рвоты и, бережно взяв его под руки, вместе со Шмеером повела его обратно. Вскоре эта странная процессия скрылась за дверью борделя. Из-за стоявших напротив мусорных баков медленно поднялся наблюдавший за всем этим гауптшарфюрер Метцгер. Он отряхнул с колен грязные капустные листья и чуть не упал — его сильно пошатывало после обильных возлияний в пивной. Но глаза Мясника все равно светились от радости — как бы ни был пьян унтер-фюрер, он все равно сумел четко рассмотреть звезду Давида, нашитую на пальто той женщины, которая шла вместе с гауляйтером Шмеером. С тем самым мерзавцем, который каждую неделю развлекался с его законной супругой все то время, что он воевал на Восточном фронте. — Ну что ж, фазанчик, — злорадно процедил он сквозь зубы, — теперь-то я схватил тебя, схватил прямо за твои жирные яйца! Метцгер попытался поправить фуражку на голове, но у него ничего не вышло — она продолжала сидеть все так же криво. Впрочем, теперь это его не волновало. Он быстро вышел на площадь, где высилось здание собора, и, выпятив грудь, точно на параде, зашагал вперед, по направлению к своей квартире. Его маленькие глазки мстительно сияли. С гауляйтером Шмеером, считай, было уже покончено. |
||
|