"Тройная медь" - читать интересную книгу автора (Чупров Алексей Кронидович)

4

Радостное умиление от встречи с дочерью быстро схлынуло. Уж слишком взрослой и отчуждающе самостоятельной в сравнении с прошлым приездом, а еще более, с тем, как вспоминалась дочь за границей, показалась она ей в этот первый московский вечер.

Ирина Сергеевна пыталась воскресить первоначальное горячее чувство, но не могла, ощущая себя оттого преступной матерью. И, желая замазать это в душе, чтобы возможно искреннее предложить дочери то, что хотела ей предложить, она, обнимая ее и целуя и отстраняя от себя и вновь к себе привлекая, говорила и говорила ласковые слова.

—Ну, что ты... Не надо так,— стыдясь этих ласковых слов матери, словно подслушанных, просила Алена.

Она усадила мать в углу тахты и, вглядевшись в нее, с каким-то страхом и жалостью увидела несколько сединок у корней волос в развале красивой прически, и блеклость недавно пухлых и ярких губ, и вялость кожи, и морщинки, и набряклость век, особенно заметные при беспощадном свете стосвечовой лампочки торшера.

Алена вдруг и себя вообразила такой и тут же испуганно сочла годы и вздохнула с облегчением: бесконечно много времени получалось до этого срока. Но она сразу одернула себя, упрекнув в том, что может так думать о своей матери, и снова вздохнула виновато и протянула руку, слабо коснувшись пальцами теплого плеча матери.

Приняв это движение за ожидаемое выражение! чувств дочери, Ирина Сергеевна ласково упрекнула:

—Боже, что у тебя здесь за беспорядок!

И сказав, с тоскливым чувством непричастности оглядела комнату, где маленькая настоящая елка у окна таинственно сияла зажженными лампочками, стеклянными игрушками и серебряной канителью и старый Дед Мороз, еще ее детства Дед Мороз, в порванной уже розовой бумажной шубе, с посохом из еловой веточки, стоял с вечным обещанием счастья на облупленном белобородом лице среди Алениных кукол, рассаженных в два ряда; где на полу у радиолы лежала стопка пластинок, и всюду книги — на полу, на стульях, за стеклами полок, на письменном столе, затянутом зеленым сукном... И лыжи на шкафу...

—Может быть, я помогу тебе сейчас здесь убрать?

Алена пожала плечами. Откуда матери было знать, что все это вовсе нельзя считать беспорядком...

—Поздно уже.

— Вся в отца,— вздохнула Ирина Сергеевна, — такой же растрепа был в молодости и так же все откладывал...

—Сессия, не до того,— перебила ее Алена, не желая, чтобы мать говорила об отце сожалеюще и в прошедшем времени.

—Приводишь в гости молодого человека, а у тебя тут...

—Перебьется!

—Что за отношения, если ты так говоришь?

—Никаких отношений...— И этого не хотела она обсуждать. А то, что мать не догадывалась о том, как есть на самом деле, еще сильнее отчуждало от нее.

—Не хочешь — не говори,— с наигранной беспечностью развела руками Ирина Сергеевна.— Но, если честно, не ожидала от тебя. Не понимаю, что ты нашла с ним общего. Вы как с разных планет, это же видно невооруженным глазом... Да, симпатичен, и фактура, и руки хорошей лепки... Кстати, чем он занимается?

—Он стахановец. А чем занимается? Что-то на фабрике, но, естественно, связанное с повышением производительности труда... Ты считаешь это важным?

—Конечно, поначалу может быть и не важно, а потом скажется. На мой взгляд, простоват... Или тебе нравится, что он тебя буквально ест глазами? Смотри, не помню уж кто сказал: тот, кто хочет, чтобы его долго любили, не должен давать себя есть, когда его находят особенно сладким...

—Мама, ну, что ты,— сказала Алена, отворачиваясь, и не выдержала — фыркнула и начала смеяться.

—Ты что? — от обиды не совладав с голосом, спросила Ирина Сергеевна, откашлялась и, выставив перед собой руку, принялась рассеянно рассматривать и поправлять кольца.

—Да он мне никто, и звать никак,— шепотом говорила Алена и давилась смехом, откинув голову назад.— Ну, честно...

И снова смеялась, и так заразительно, брызгая синим из хитро прищуренных глаз, что Ирина Сергеевна оттаяла, размягчилась и, желая сказать нечто поучительное и невольно строя эту фразу по-английски, в который раз за сегодняшний день осознала, что английский теперь долго не понадобится, и, испытав от этого и грусть и какое-то облегчение, тоже начала смеяться.

Ирина Сергеевна крепко взяла Аленины пальчики в свои, холодные, потянула, усадила дочь рядом.

—Ну! — сказала она и Алене и себе, этим «ну» - останавливая смех, и осведомилась: — Как тут у папы отношения с Еленой Константиновной?

—Успешно осуществляют диалектический принцип единства противоположностей,— весело отрапортовала Алена.

—А если серьезно?

—Нормальные.— Алена недоуменно муть выпятила нижнюю губу: что за вопросы? Ей не хотелось говорить о мучительной для нее каждодневной борьбе между Еленой Константиновной и отцом.

—Вот и хорошо,— задумчиво сказала Ирина Сергеевна.— Я к тому...— Она помедлила, нежно провела кончиками пальцев от шеи дочери к ямочке на подбородке, щекой прижалась к щеке. — ...Не переехать ли тебе к нам? На время хотя бы...

Алена мягко отстранилась, и, испугавшись этого движения, как отказа, Ирина Сергеевна принялась перечислять свои доводы:

—У тебя сессия, а на дорогу ты вон какую уйму времени теряешь. И вообще, отсюда ни в театр, никуда! Это же бог знает какая далища... Но, по правде говоря, все дело в отце. Ты правильно пойми меня. Мы с тобой должны подумать о нем. Он — талантливый человек, но эта неустроенность быта... Никто из серьезных людей так не работает.

—Да я-то ему чем мешаю?— обиделась Алена.— Все делаю...

—Это только кажется,— остановила ее Ирина Сергеевна.— По существу, ему приходится думать и о тебе и о Елене Константиновне... У тебя собственная жизнь начинается, это в порядке вещей.— Она осторожно за подбородок повернула лицо дочери к себе, всмотрелась, любуясь, сказала грустно: — Даже я с этим смирилась. А папа все видит тебя ребенком и переживает, будто за маленькую...

Никогда Алена не задумывалась, как отец относится к ней, как она к нему; просто любила его и знала, что он ее любит, и хотела, чтобы это продолжалось долго-долго. Мешать отцу работать?! Нет, это было невозможно... Мать была далека от их жизни и не могла смотреть на вещи реально.

—Извини, но ты должна понимать и другое: у отца может быть не только творчество и ты, но и какая-то своя личная,— Ирина Сергеевна с некоторой многозначительностью произнесла слово «личная»,— жизнь. Было бы эгоизмом с твоей стороны не думать об этом. Право на это имеет каждый человек...— убеждающе говорила она, наслаивая на недоверчивое недоумение дочери все новые и новые мысли, которые, оказываясь гораздо просторнее произносимых слов, выстраивали в Аленином воображении картины иной жизни, где отец из любимого навеки человека превращался в человека, ею не знаемого, чужого...

И, словно для того, чтобы закрепить в ее сознании это новое видение отца, мать сказала с долей насмешки над собой, но в то же время, и не без женской гордости:

—Не меня же одну он ангажирован любить всю жизнь. Есть же у него какая-то женщина...

—Не знаю,— растерялась Алена.

—Глупышка, я и не спрашиваю. Я стараюсь растолковать тебе причины, по которым пришла к выводу, что ты должна пожить у нас. Пока, хотя бы на время сессии...— Она осеклась, подняв глаза и увидев, как медленно заливает румянец стыда милое лицо дочери. И ей самой стало так больно и стыдно, что она принялась торопливыми словами заговаривать эту боль и стыд: — Или на каникулы?.. Что сбивать тебя с определенного режима? Знаешь, у меня по Москве ностальгия... Вы-то все ругаете — то не так, это не так, а меня просто в магазине потолкаться тянет... Побродим, зайдем туда, сюда... Вдвоем? А?

—Не знаю, какой расклад будет на каникулы,— стараясь взять себя в руки, сказала Алена с нарочитой небрежностью.— Может быть, на Домбай, на лыжах кататься... Или в Дагестан, на экскурсию…

Смущение дочери, глянувшейся ей попервости, особенно рядом с Федором, такой взрослой, такой по-женски равной ей самой, это смущение подсказало Ирине Сергеевне, насколько дочь ее неопытна в житейских делах.

«Провинциальная барышня»,— подумала Ирина Сергеевна с особой сладостью от сознания того, что дочери необходимо руководство, что она была права, загадывая там, за границей, среди суетных дел и напряжения последнего времени, когда-нибудь наконец заняться дочерью. Теперь она ощутила особый прилив сил — жизнь в Москве, которая ей, так пристрастившейся к перемене мест, не сулила, казалось бы, ничего, кроме скуки домашнего хозяйства, привычной колеи знакомств с ее зачастую эфемерными привязанностями, нужными дружбами, с тонкой сетью сплетен и анекдотов,— обретала новый и такой прелестный в своей естественности смысл. Она мать, и у нее есть дочь!

—Хорошо, хорошо,— не желая форсировать события, чуть не испуганно сказала Ирина Сергеевна.— Дагестан, Домбай, каникулы... Да бог со всем! — воскликнула она с какой-то лихостью.— Давай перейдем к понятиям более приятным, а то ночь уже, ехать пора.— Она подошла к шкафу, с некоторой загадочностью оглянувшись на Алену, сняла с него несколько свертков.— Тут есть, что тебе примерить.— Встав на колени на полу, с торопливой щедростью принялась разворачивать свертки.— Вот! — Ирина Сергеевна вытащила платье, встряхнула и кинула на тахту.— А вот это! Нравится?! Боюсь все-таки, ты малость пополнела. Сейчас начинай следить за своим весом. В Союзе так много располневших женщин, просто бросается в глаза.

«Она знает что-то конкретное,— думала Алена о матери.— Если у отца кто-то есть...— И от этих слов «кто-то есть» возникла догадка.— Как же я прежде не сообразила? Вот отчего последнее время он рассеян, со мной холоден, даже раздражителен.— Она вспомнила прошлое воскресенье и с каким-то горьким чувством представила, как тщательно брился отец, как сам гладил себе костюм, а потом оделся, ушел куда-то. И вернулся поздно...— Да! Да! Что-то есть... На Новый год он сказал: «Верно, последний раз встречаем вместе. Ты совсем взрослая». Так грустно сказал и по голове погладил... Может, он решил жениться, хочет привести ее в дом, а тут — здрасьте — экземплярчик со второго курса: музыка, которую все они почему-то ненавидят до судорог, телефонные звонки, зарядка утром по полной программе, наконец, сравнение моей молодости с ее, мягко говоря, возрастом... Ведь ей, верно, за тридцать... Надо думать, для нее это будет постоянный раздражитель. Само мое присутствие в доме станет препятствием для их нормальных отношений. И отец, конечно, все понимает, да сказать неловко...»

Думая об отношениях с отцом, Алена отрешенно смотрела на легший рядом с ней на тахту замшевый костюм, но едва вдохнула его запах, запах сырого мела, как сразу увидела, какой он необыкновенный — синий с отливом, и узорчато прострочены воротник, манжеты, край подола...

— Ты лучше посмотри, что за летнее! — говорила мать.— Взгляни, взгляни. Можешь считать, прямо от Диора. Я, конечно, не все тебе привезла, что задумала; не отъезд был, а какое-то стихийное бедствие... Это хамство тамошних властей... бррр...— Она зябко повела плечами.

Вещи, разложенные перед Аленой матерью, были настолько хороши, что радость обладания ими утешила и растворила в себе печаль испуга от новых отношений с отцом.

«От Диора, от Диора»,— повторила про себя Алена и представила, как весной появится на факультете в этом воздушном голубом платье. И встретит Юрьевского. И тот, посмотрев на платье — он обязательно заметит,— спросит с любознательностью ценителя: «Откуда?» Откуда, откуда... Она обронит небрежно: «От Диора...»

«От Диора».— И она беспечно улыбается матери, а та, передразнивая ее, переводит на своем лице эту ее улыбку в улыбку кокетства, подняв взгляд загадочно блеснувших глаз вверх и в сторону. И они смеются и бросаются друг к другу и горячо целуются.

Шахматами Анатолий Сергеевич увлекался в детском доме. И был там первым. Он ходил в шахматный кружок при Дворце пионеров, изучал теорию и, хотя с тех пор играл от случая к случаю, привык считать себя в шахматах человеком сведущим.

С виду позиция на доске казалась спокойной. Необычным было то, что противник, оседлав стул, сидел спиной, но при том отвечал на каждый ход так быстро, будто знал наизусть, что должно происходить в партии.

Это настораживало Анатолия Сергеевича, по какой-то странной ассоциации напоминая ему то, что случилось с ним более двух суток назад в ресторане отеля «Шато-Лорье» на берегу замерзшего и заметенного снегом канала... Еще и сейчас была свежа досада за страх, пережитый им, когда в холодных и скользких наручниках его вывели из ресторана на улицу под легкий снежок, слепящие вспышки блицев и любопытствующие взгляды людей из притормаживающих машин. Проезжавший по набережной фургончик, один из тех, в которых перевозится пожертвованная старая мебель, тоже в это время остановился у ресторана; и Анатолий Сергеевич почему-то решил, что двое молодцов, с излишней цепкостью держащих его под локти, запихнут его непременно в этот убогий фургончик...

Федор назвал ход. Взглянув на доску, Чертков с любезной насмешливостью предупредил:

—Так еще пешку теряете. Мой совет: повернитесь лицом к действительности, пока не поздно.

—Назад не перехаживаю,— буркнул Федор.

—Что ж, говорят наобум, а ты бери себе на ум,— усмехнулся Анатолий Сергеевич, ловя себя на неприятном ощущении, что вслушивается в интонации голоса парня и тяготится тем, что нельзя перехватить его взгляд, чтобы проверить, не вводят ли его в заблуждение.

В это время и вошла Алена. Она была в новом голубом платье, в том самом, «от Диора».

Анатолий Сергеевич медлительно поднял лобастую голову от шахмат и невольно залюбовался ею. Она действительно была похожа на свою мать в молодости. Ему даже показалось, что именно такой помнилась ему всегда Ирина с первой минуты их знакомства.

Тогда он вернулся в Москву в сентябре, потеряв в маршруте одного из лучших друзей, Лешу Баданова. Они пошли в этот сложный десятидневный маршрут вдвоем и уже где-то в конце его, выходя, на базу, поднимались по крутому кулуару — узкой корытообразной ложбине,— как внезапно начавшийся камнепад унес Лешу вниз. А сам он успел вжаться в какую-то ложбинку с прочным козырьком, и теперь лишь никогда не загоравшие узенькие короткие шрамики на лбу и на левой щеке — порезы от мельчайших осколков камней — напоминали ему о скрежещущем грохоте того камнепада, о страхе перехватившем сердце... В Москву он приехал подавленный; первой встречей, после которой он начал приходить в себя, было знакомство с невесткой Веры Константиновны. Он зашел, как всегда после полевого сезона, к Вере Константиновне, бывшему директору детского дома — человеку, который подобрал его, голодного беспризорника, и дал и вторую жизнь и судьбу,— но застал только Ирину, о которой еще прошлой зимой слышал от Веры Константиновны:

«У Севы, слава богу, появилась девушка, очаровательная девушка...»

Теперь Ирина была уже беременна.

«Мы, вообще-то, живем у моих родителей,— сказала она.— Так Севе проще добираться до его школы. У него сегодня собрание. А Вера Константиновна и Елена Константиновна в театре...»

Он видел, что она немного стесняется своего положения, и поспешил уйти. Но образ этой молодой женщины как бы завесил туманом жизни Лешу Баданова, растерзанного камнепадом.

И сейчас, при взгляде на Алену, Анатолию Сергеевичу было неприятно чувствовать себя настолько прожженным человеком, что жизнь уж и не жизнь во всегдашней своей юной, не подвластной страданиям прелести, а лишь поиск подоплеки в отношениях между людьми.

Невольно подчиняясь начатой ею игре, Алена, подчеркнуто не обращая внимания на Черткова, смотрела на Федора. И отчего-то с нешуточной пристальностью видела его пушистые золотистые ресницы, штришки морщинок от уголков глаз и на переносье, и эти пшеничные провинциальные локоны, и подбородок с ямочкой, упертый в сплетенные пальцы сильных рук, лежащих на потертой резьбе спинки старинного стула, того самого, на который ее маленькой сажали за стол, подкладывая пару бремовских томов. И он был совсем иным, чем на остановке,— даже каким-то беззащитным из-за этих зажмуренных глаз и пушистых ресниц. Она удивилась, что могла испугаться такого человека, и почувствовала себя и виноватой перед ним и чем-то ему близкой и ласково на него засмотрелась.

—Ну, как там заграница? — все глядя на зажмурившегося Федора, спросила она Анатолия Сергеевича.

—Над Канадой небо синее,— машинально нараспев проговорил Чертков, смущенно переводя задержавшийся на Алене взгляд на доску,— меж берез дожди косые, так похоже на Россию, только это...— Секунду он помедлил и объявил Федору: — Так я коня беру! — И докончил: — ...только это — не Россия.

—Понятно! — не сдержав торжества, воскликнул Федор и открыл глаза.

Совсем незнакомая девушка, в летнем с короткими рукавами платье, в домашних опушенных мехом туфлях на босу ногу, стояла и смотрела на него.

Но не это легкое голубоватое платье, не нежная зимняя белизна икр, не то, что она стала ниже ростом в домашних туфлях, не собранные на затылке в задорный хвост волосы — не все это вместе делало ее волнующе незнакомой, а лишь тот взгляд, которым она смотрела на него, взгляд, притягивающий и словно утверждавший, что он ей давно небезразличен. Под этим манящим взглядом губы у него стало гнуть в улыбку, и, стараясь сохранить серьезность, он забыл об игре, все глядел и глядел на Алену.

— Ах, вот оно как! — заметив наконец проигрышность своей позиции и поняв, что его аккуратно вели к этому, сказал Анатолий Сергеевич, поправляя очки и нервно потирая надбровья.

Он с досадой подумал, что не зря вслушивался в интонации голоса простоватого с виду парня, и ему пришла в голову мысль, что в каждом существует механизм большего или меньшего обмана окружающих, который помогает человеку обособить свою сущность от сущностей других людей, что это в натуре современного человека и надо с этим мириться, а любая игра выражает это свойство особенно.

Федор снова было зажмурился, но в красноватой темноте под закрытыми веками позиция на доске все не проявлялась, а виделась Алена, и так хотелось смотреть на нее въявь, что горло пересохло от этого желания.

—А обязательно так крепко жмуриться? Помогает? — услышал он, как голосом, готовым сорваться в смех, спросила Алена.

—Доску лучше вижу,— радуясь тому, что она к нему обратилась, ответил Федор и открыл глаза и отвести их от нее не мог.

И она на него смотрела.

—Ходите же! Что кота за хвост тянуть,— досадливо поторопил Анатолий Сергеевич.

Было неприятно на глазах Алены так глупо попасться в ловушку с человеком, играющим спиной к доске. Ему казалось, Алена разбирается в шахматах и радуется его проигрышу из-за всегдашней к нему неприязни. Было особенно обидно чувствовать это сегодня, в первый вечер в Москве. После всех волнений и унижений здесь, среди своих, хотелось видеть в каждом родного, сочувствующего человека. А в глазах этой повзрослевшей девушки он желал выглядеть мудрым, сильным и одновременно нежным человеком, но и неловко было желать как-то выглядеть в ее глазах... И потому ему показалось опрометчивым согласие, которое он дал Ирине, на то, чтобы Алена пожила у них.

Чувствуя, что невольное торжество его некстати, Федор поспешно, не восстанавливая мысленно позиции, назвал ход.

—Не в поддавки играем! — сердито сказал Чертков.

—Назад не перехаживаю,— досадуя за промах именно сейчас, при Алене, упрямо повторил Федор.

—Пусть будет гроссмейстерская ничья,— весело предложила Алена, считая, что Федор проигрывает.— Тем более что чай готов, а мама, Анатолий Сергеевич, по-моему, уже в шубе...

—Какая там ничья! — с энергией, как бы отметая ее иронию, сказал Анатолий Сергеевич.— Сгорел я, как швед под Полтавой.

Не провожай нас, не провожай,— говорила Ирина Сергеевна.— Иди, ради бога, простудиться тебе только не хватало...

—До машины обязан. Или теперь протокол упростили? — Всеволод Александрович шел в пальто нараспашку, без шапки, и голова его была так бела, что казалось, шел он под снегом давно.

—Мороз невелик, а стоять не велит,— назидательно сказал Анатолий Сергеевич, которого, как и всегда после приезда из-за границы, тянуло вставлять в разговор русские пословицы.

К полуночи метель раскручивалась вовсю, и пушистые хвосты, то и дело вырастая на обрезе крыши одноэтажного комбината бытового обслуживания, свисая и срываясь с него, мутили и мутили клубок красного света сигнального фонаря у окна обувной мастерской.

Ирина и Чертков забрались в машину с привычной ловкостью, которой Всеволод Александрович позавидовал и которая показалась ему вздохом облегчения от наконец-то закончившегося вечера. Чертков чуть опустил стекло и, морщась от ветра, крикнул:

— Привет! Надеемся на ответный визит!

Ивлев поднял руку и слабо помахал. Ирина послала воздушный поцелуй. Машина почти бесшумно взяла с места. Фары желто прошарили по сугробам на обочине. Ирина в глубине отъезжающей машины поворачивалась к нему с ладонью, прижатой к губам...

И то, что на прощание она глянулась ему по-давнишнему энергичной и беспечной от избытка этой энергии, и ладность их светлой машины, которая, исчезнув, на мгновение отравила метельный ветер запахом бензина, и одиночество его самого, стоящего с непокрытой головой, и то ли грустящего о прошлом, то ли страстно мечтающего о том, как жизнь могла сложиться по-иному,— все это отбросило его в молодость с ее слитностью движения души и течения времени и сейчас же со всей горечью истины напомнило, что молодость минула безвозвратно и что, если и жива она, то лишь в его сознании, жива памятью о людях, которые когда-то давали ему счастье любить их и ненавидеть.