"Неман! Неман! Я — Дунай!" - читать интересную книгу автора (Агафонов Василий Прохорович)

Школа жизни

1

Был на исходе 1935 год. В нашем батальоне готовились к встрече Нового года, но меня занимало другое. В кармане уже лежал железнодорожный билет до Новоград-Волынского. А в предписании значилось: «Капитан Агафонов Василий Прохорович направляется в 14-ю кавалерийскую дивизию на должность начальника связи…»


Василий Прохорович АГАФОНОВ


Меня не столько обрадовало повышение в должности, сколько перевод в кавалерию. Конница! Кажется, мои детские мечты начинали сбываться! Перед глазами невольно встали картины далекого детства…

Долгий зимний вечер. За окнами, залепленными мохнатым инеем, протяжно воет сиплый ветер. А в доме тепло. Потрескивают дрова в печи. В горнице за столом сидит отец, он деловито водит пальцем по книжным строкам, мягко шевелит губами — читает.

Гулко хлопает дверь. На пороге вырастает заснеженная громада. Это дед Самсон, деревенский сторож. Он в длинном тулупе, здоровенных валенках и с колотушкой в руке. Под удары этой колотушки засыпает наша деревня Якунино, затерявшаяся в снегах Ярославской губернии.

Нас, детей, рано отправляют спать. Тепло на печи, сладко пахнет овчиной и сушеным льняным семенем… А отец подолгу сидит с дедом Самсоном. Они вспоминают о былом, главным образом службу в армии.

Видимо, под впечатлением этих разговоров у меня и зародилась мечта стать военным, и непременно кавалеристом. Зажмурив глаза, я пытался представить отчаянную рубку с неприятелем и, конечно, выходил победителем из всех битв.

Теперь я понимаю, что так влекло меня в конницу. Прежде всего скорость. Молодость всегда дружит со скоростью. А еще — естественная для крестьянина любовь к лошади — главному помощнику во всех деревенских работах.

И вот много лет спустя осуществлялась мечта моего детства…

Со смешанным чувством покидал я свой отдельный батальон связи 82-й стрелковой дивизии. Радость сменялась тревогой. Как примут меня, пехотинца? Как относятся кавалеристы к технической связи? Что, наконец, вообще ожидает меня на новом месте?

До вокзала добирался трамваем. Два красных вагончика, раскачиваясь из стороны в сторону, неслись среди высоких сугробов, оглашая вечернюю тишину своим частым звоном. На окраине дома были занесены чуть ли не под самые крыши, и казалось, что бледный белесый свет, пробивавшийся сквозь обросшие инеем окна, подсвечивает откуда-то снизу, из-под сугробов.

Только вокзал щедро разбрасывает свет во все стороны. Густое белое облако застряло в его двери, и туда непрестанно ныряют людские фигуры. А высоко в черном небе застыли клубы крутого пара. Сквозь тяжелое шипение пронзительно всхлипывают паровозы.

На перроне нелюдно: провожающие, не дожидаясь сигнала отправления, спешат вернуться домой. Холодно. Да и час поздний. В вагоне тепло, пассажиры уже освободились от тулупов, поддевок, платков и напоминают людей, только что вернувшихся из бани. Сидят распаренные.

За окном вздрагивает колокол, и наш состав медленно набирает скорость. Впереди — сотни верст пути, а в конце его — незнакомый Новоград-Волынский.

Переезды не были для нас редкостью: переводили из одной части в другую, иногда даже из одного рода войск в другой, так что мы в конце концов привыкли к кочевому образу жизни.

* * *

Задержавшись в Москве на два дня, я прибыл к месту назначения под самый Новый год. День облачный, серый. Низкие рваные облака кружат по горизонту. Пронесется по улицам ветер — и сразу запахнет мокрыми заборами и прелой сырой листвой. Дорога уныло чавкает черной грязью. Кое-где по канавам да в плотных зарослях жухлой травы сохранились клочки непрочного снега.

Добравшись до штаба дивизии, я представился начальнику штаба полковнику Козачку. Сергей Борисович Козачек как-то сразу располагал к себе. Во время разговора он часто улыбался, охотно отвечал на вопросы, поинтересовался моим семейным положением.


С. Б. Козачек (фото 1966 г.)


— Как только примете дела и немного обвыкнете, дадим отпуск, съездите за семьей, — пообещал начальник штаба. — Без семьи трудно спокойно работать… А впрочем, скажу по секрету, но только, пожалуйста, не пугайтесь: работать спокойно у нас вообще трудно — кавалерия!

По всему было видно — Сергей Борисович очень любил конницу и гордился своей принадлежностью к ней. Небольшого роста, плотный, он расхаживал по комнате, позвякивал шпорами и дружески внушал мне:

— Кавалерия, товарищ Агафонов, самый маневренный род войск. Запомните, она может вести бой и в пешем строю. В этом случае главной становится проводная связь. Но как только оборона противника будет прорвана и последует команда: «Коноводы, лошадей!» — бросайте свою проволоку и переходите на радио.

— Все понятно, товарищ полковник, постараюсь быстрей войти в курс дела.

— А насчет своего «пехотного происхождения» не волнуйтесь, мы вам поможем. В седле сидите крепко? — поинтересовался Сергей Борисович.

В седле я сидел крепко, но для кавалериста этого мало. Два-три раза в неделю по утрам проводилась конная подготовка с командным составом штаба дивизии — манежная езда, преодоление препятствий, изредка рубка лозы и полевая езда. Теперь на этих занятиях полковник Козачек особое внимание уделял мне. И уже через месяц-полтора он то и дело подавал команду: «Агафонов! Бросить стремя, руки в стороны, галопом на препятствия!»

Однажды я хотя и лихо прошел препятствия, но клюнул носом в гриву коня. Заметив это, начальник штаба потребовал повторить упражнение. На этот раз я не получил замечаний. Во время занятий полковник Козачек обычно находился в центре манежа и оттуда зычно подавал команды. Тут он покинул свое место и подошел ко мне:

— Да вы, Агафонов, стали настоящим кавалеристом. Поздравляю!

В кавалерийских частях никакие деловые, боевые и все иные качества не могут заменить умения ездить верхом. Авторитет любого командира начинается с конной подготовки. Я это понимал, понимал это и Сергей Борисович, а потому столь велико у меня было желание овладеть всеми сложностями верховой езды, а у него — сделать из меня настоящего конника.

Так был сдан первый экзамен. Но он оказался не самым трудным. Предстояли зимние двусторонние учения с войсками, и я целые дни проводил в эскадроне связи дивизии или в подразделениях связи полков.

* * *

Учения планировались на тему «Марш кавалерийской дивизии в предвидении встречного боя», и начались они в конце февраля. Как назло, накануне подошла моя очередь заступать оперативным дежурным по штабу дивизии, так что в первый день я не мог быть непосредственно в подразделениях. Правда, для связи с разъездами были развернуты две радиостанции. Казалось, особых осложнений в нашей работе быть не должно. Но так только казалось. Прошел час, другой, третий… От разъездов — ни одного донесения. Начал волноваться, а тут еще вошел сам командир дивизии, комбриг Георгий Иванович Кокорев, и прямо с порога:

— Как связь с разъездами, капитан?

— Пока донесений нет, товарищ комбриг…

Кокорев нервно кусает нижнюю губу, его черные усы зловеще двигаются. А уж если у Кокорева двигаются усы, хорошего не жди.

— Пока?! — взрывается комбриг. — Да их и ждать нечего, ваших донесений! Радисты спят на дежурстве!

— Этого не может быть, товарищ комбриг, — с отчаянием говорю я.

— Не морочьте мне голову! Только сейчас там был комендант и видел, что радист спит. Идемте! — приказывает комбриг и четко, будто исполняя команду, поворачивается кругом и направляется к двери.

Подходим к радиостанции. Как только открыли дверь, радист вскочил и доложил, что до сих пор не связался ни с одним разъездом.

— Сам черт не разберет, кто из вас прав, — проворчал комбриг и, отругав для верности и меня и коменданта, ушел.

Думаю, радист не заметил коменданта по «принципиальным» соображениям: видимо, тот назвал его связистом, а радисты этого не любили. Так оно было или иначе — точно сказать не могу. Однако нас с командиром дивизии радист заметил немедленно, до того, как мы к нему обратились. Но признаюсь, в то время меня мало волновали эти психологические тонкости.

В шесть часов утра появился полковник Козачек. Я доложил, что радиосвязи с разъездами нет. Освободив меня от дежурства, начальник штаба спокойно сказал:

— Езжайте-ка, капитан, в передовой отряд. Разберитесь, в чем там дело.

Пока я сдавал дежурство, неугомонный Козачек носился по штабу; с его появлением все пришло в движение.

Заметив, что я взялся за ручку двери, Сергей Борисович дал мне последнее напутствие:

— Скорее налаживайте связь, а то не сносить вам головы! — И почему-то улыбнулся.

Я тогда не мог разделить веселого настроения полковника Козачка, и все же его дружелюбный тон подействовал успокаивающе. Вообще с ним было легко и приятно работать: полковник относился к людям, которые не только не пасуют перед трудностями, но словно радуются им.

* * *

Зима тридцать шестого года на Украине выдалась нехолодная — легкие морозцы, а в феврале зачастую и оттепели. К началу учений дороги окончательно раскисли и превратились в холодное месиво из снега, воды и вязкой грязи. А лошади топчут и перетаптывают эту черную жвачку. Все скрипит, цокает, грохочет, сливаясь в единый бурлящий шум, что катится по руслу живого потока, рассекаемого сухими короткими командами.

Я даю шпоры своему коню и начинаю обгонять колонны. Мне не видны лица людей — только спины, перетянутые ремнями, будто для крепости, и влитые в них конические буденовки да упругие крупы лошадей. Спины, конусы голов, крупы. Спины, конусы голов, крупы. Один ряд, другой, десятый, сотый…

С трудом обогнав главные силы дивизии, вырвался на еще не разбитую дорогу и пустил коня в галоп. Проскочив скрипучий мосток, вылетел на небольшой холм. Дальше крутой спуск. Я оглянулся. Густой черный поток скрывался далеко на западе, а фигуры передних всадников были видны отчетливо — они медленно приближались ко мне. Над их головами низко висело тяжелое небо, и казалось — всадники вот-вот проткнут его своими шлемами.

Я скатился вниз и вскоре настиг передовой отряд. Подошел к первой попавшейся радиостанции, взял наушники — в эфире жуткий хаос. Рации кавалерийских, механизированного и артиллерийского полков работают на одной волне: все позывные перепутаны. Радисты кричат, ругаются, и никто не может разобраться, с кем говорит. Одним словом, полнейшая неразбериха.

А причиной тому была мелочь. Накануне учений я разработал схему радиосвязи и отдал одному из командиров взводов, поручив размножить ее и переслать в полки. Этот командир в свою очередь перепоручил размножение схемы радисту, а тот все перепутал. Командир же не сличил копии с оригиналом.

Все мои попытки установить радиосвязь во время марша успеха не имели, и я решил оставить это дело до ночи: части разместятся в населенных пунктах на большой привал, и я сумею навести порядок, к тому же будет подана проводная связь.

На ночь штаб дивизии расквартировался в одном из населенных пунктов, тут же находились штабы и подразделения еще двух полков. Остальные части располагались всего в нескольких километрах. Это облегчало работу телефонных подразделений.

Вызываю к себе командира эскадрона связи старшего лейтенанта А. А. Крутоуса и ставлю задачу установить проводную связь в течение двух часов.

— Товарищ капитан, как прикажете наводить кабельные линии — в пешем или конном строю?

— В каком угодно, товарищ старший лейтенант. Решайте сами. А лучше всего, пусть решают начальники направлений. Им на месте виднее.

Анатолия Алексеевича Крутоуса я уже знал довольно хорошо. Это был исполнительный, требовательный и очень энергичный человек. Я никогда не видел его уставшим, хотя многие месяцы он от подъема до отбоя пропадал в подразделениях. Я знал, что Крутоус с охотой берется за любое дело и всегда доводит начатое до конца.

Но тут прошел час, другой, а связь установили только с артиллерийским полком. От одной мысли, что случись это не на учениях, а на войне, меня бросило в жар. Решил тут же поехать в подразделения.

* * *

В ночь ударил небольшой морозец. Под ногами ломко хрустела тонкая корка льда, а дальше сапоги вязли в упругой грязи. Тревожно шумели высокие тополя. Между осевшими рыхлыми сугробами угадывалась дорога к коновязи, слышалось приглушенное ржание лошадей… И вдруг за спиной чьи-то тяжелые быстрые шаги.

— Товарищ капитан! Вас вызывает командир дивизии, — говорит запыхавшийся посыльный. — Хорошо, я видел, как вы пошли к коновязи…

Пришлось возвращаться в штаб, хотя предпочел бы всю ночь мотаться в седле.

В комнате командира дивизии натоплено — ударило теплом, как только я открыл дверь. Мягкий зеленый свет разливается из-под абажура настольной лампы, деля комнату на два яруса. Нижний освещен — я вижу по-кавалерийски крепкие ноги комбрига Кокорева, сапоги его очищены от грязи, надраены ваксой, но не блестят — сырые; в верхнем ярусе почти темно, и только выделяется бледным пятном лицо, перечеркнутое черной полоской кокоревских усов. Оттуда, из темноты, летят грозные слова комбрига:

— Вот что, товарищ капитан, если к двадцати трем часам связи не будет, я вас сниму с должности. Можете идти. — Он стучит ногтем по стеклу своих часов и повторяет: — Не теряйте времени. Идите.

В коридоре сталкиваюсь с Крутоусом:

— В чем дело? Почему до сих пор нет телефонной связи? В эскадроне, кажется, есть и опытные связисты, и опытные командиры… Неужели ночь для нас — непреодолимое препятствие?

— С кабелем неполадки… — мнется Крутоус. — Много внутренних порывов…

— Ровно в двадцать три часа я буду докладывать командиру дивизии. Связь со всеми полками к этому времени должна быть!

Через минуту я увидел Крутоуса в седле. Но уже не очень верил в его энергию и в успех дела.

* * *

В 23.00 снова иду к командиру дивизии. В комнате теперь включен верхний свет. Я хорошо вижу Кокорева и его начальника штаба.

Комбриг встает из-за стола, выходит на середину комнаты, рука его лежит на эфесе шашки. Он невысок, строен и крепок, хотя ему давно за сорок. На груди будто влит орден Красной Звезды. Внешне Кокорев кажется спокойным, но черточка его усов начинает ломаться.

— Почему?! Почему, я вас спрашиваю, до сих пор нет связи? — сдерживая гнев, обращается он ко мне.

— За такой короткий срок, товарищ комбриг, я не мог всесторонне изучить людей и лично проверить всю технику…

— Скажите пожалуйста! За полтора месяца не изучил личный состав! А как же командующий армией, приняв войска, через неделю ведет их в бой?

— Нельзя винить только начальника связи, — приходит мне на выручку полковник Козачек. — Конечно, за это время можно было проверить выучку личного состава, но переучить людей так скоро немыслимо.

— А представляете, капитан, что бы сейчас с вами было, действуй мы в боевой обстановке? — спрашивает Кокорев, и усы его застывают черной линией.

— Думал об этом, товарищ комбриг.

— И думайте почаще, — уже почти спокойно говорит командир дивизии. Знаю, вы стали неплохим кавалеристом. Теперь должны стать хорошим начальником связи. Завтра будет разбор учений, тогда подробнее поговорим о недостатках. А теперь можете идти.

* * *

Второй час моросит мелкий холодный дождь, по-осеннему тянет за душу сиплый ветер, прижатый к земле тяжело набухшим небом. В клубе по случаю непогоды рано зажгли свет, щедро протопили печи — предстоит разбор учений. Командиры стоят или ходят небольшими группами, тихо переговариваются. Под ногами сухо потрескивают половицы.

После двух дней тяжелых и напряженных учений клуб, куда мы теперь собрались, кажется заповедной обителью. Но вот по коридору прошелестела команда «По местам» — и всех вмиг сдуло в зал.

Разбор учений проводил сам командир корпуса, герой гражданской войны комкор Николай Николаевич Криворучко. О нем даже не скажешь — крепко сколочен. Таких не сколачивают, таких вытесывают из монолита. В дивизиях его уважали и побаивались. Все знали — Криворучко не терпел двух вещей: физической слабости и равнодушия к лошадям. Побаивались его за беспощадность, а уважали за то, что в первую очередь он был беспощаден к самому себе.

Когда проходили корпусные сборы командиров, комкор сам проводил физзарядку, причем и зимой и летом раздетый по пояс. В любую погоду, днем и ночью он мог появиться в полку и, не дожидаясь рапортов и докладов, шел на конюшни. Горе тому, у кого командир корпуса обнаруживал непорядки.

Сейчас Криворучко проводит разбор учений. Неторопливо прохаживаясь у доски, он чертит мелком схемы, объясняет ошибки, указывает возможные варианты действий. Мы слушаем около трех часов, но ни в осанке, ни в голосе комкора — ни малейших признаков усталости. Поистине железный человек!

К моей великой радости, Криворучко не стал разносить связистов, хотя и указал на недостатки в нашей работе. Выручило нас, видимо, то, что у «противника» связь работала не лучше.

* * *

Провал связистов на зимних учениях задел людей за живое. Стараясь наверстать упущенное, мои подчиненные, признаюсь, иногда хватали даже через край. Вспоминается такой случай.

Как-то, уже весной, направлялся я вечером в штаб. Настроение чудесное. Дела идут хорошо. А тут еще весна — украинская весна! Все кругом будто заволокло молочным туманом. Густой душистый воздух дурманит голову. Почти физически ощущаешь пробуждение жизни в природе, а в себе избыток сил. Все благополучно и в семье. Старшая дочь, Рита, заканчивает второй класс, маленькая, Галка, вот-вот начнет ходить.

Мои радужные мысли прервал четкий цокот копыт. Вскоре появилась темная фигура всадника. По осанке и манере держаться в седле я узнал командира дивизии. Поравнявшись, он резко остановил своего гнедого и, чуть свесившись, спросил:

— Ну как, капитан, дела у связистов?

Строгое обычно лицо Кокорева кажется приветливым, его плечи и фуражка, словно праздничным конфетти, обсыпаны мелкими белыми лепестками. Гнедой конь храпит зверем и с упреком косит на меня большим лиловым глазом.

— Учебный план, товарищ комбриг, выполняем, у радистов есть кое-какие успехи. Надеюсь, к летним учениям будем полностью подготовлены.

— Да уж вижу, стараетесь. Пожалуй, даже перестарались… Стой! Стой, шельмец! — ласково сдерживает он коня. — Смотрите, капитан, а то уже чуть ли не с заграницей наладили связь. Пограничники задержали двух наших бойцов с радиостанциями. Выясните, как они туда попали.

Кокорев дал шпоры коню. Через минуту конь и всадник растворились в теплом вечернем сумраке. В штабе я узнал, что наши бойцы, задержанные погранзаставой, заблудились во время тренировок радиовзвода в поле. Недоразумение было быстро улажено.

* * *

На первом же летнем учении связисты показали неплохую выучку. Во время марша полковник Козачек приказал мне уточнить местонахождение передового отряда и кавалерийских полков главных сил. В течение нескольких минут радисты получили необходимые данные. При этом вся работа велась только радиосигналами.

На этом же учении удалось обеспечить связь с кавалерийскими разъездами, которые были значительно удалены от штаба.

А потом дивизию проверял помощник инспектора кавалерии Киевского военного округа полковник В. А. Борисевич. Он высоко оценил действия связистов.

— Ну что ж, Василий Прохорович, вот и выдержан второй, и главный, экзамен, — улыбаясь сказал мне после разбора очередных учений полковник Козачек.

Неспроста, оказывается, улыбался наш начальник штаба. Вскоре я получил повышение — меня назначили начальником связи 7-го кавалерийского корпуса.

…Сергей Борисович Козачек энергично вышагивает по кабинету.

— Вот ведь дела, Василий Прохорович, — говорит он, остановившись возле окна, — кажется, совсем недавно и в этом же кабинете вы мне представлялись, а я рассказывал вам, что такое кавалерия… Тоже вроде осень была… Неужели минуло два года?

— Почти, товарищ полковник. Я к вам прибыл под Новый год…

— Эх, дорогой мой, — срывается с места Козачек, — тут не поймешь, когда зима, когда осень… Да суть не в том. Грустно мне всегда расставаться с людьми. А за вас я рад, и, как говорится, ни пуха ни пера на новом месте. Может, когда и вспомните добрым словом…

— Мы же, товарищ полковник, почти соседи. Наверняка скоро встретимся. Я всегда буду этому рад.

Но встретиться нам довелось ох как нескоро! Только в конце Великой Отечественной войны я услыхал, что генерал-лейтенант С. Б. Козачек командует корпусом. Но наши военные дороги так и не пересеклись в ту пору. Лишь спустя еще десять лет мы с Сергеем Борисовичем разыскали друг друга уже в Москве.

В 1947 году в Германии встретил я и своего сослуживца А. А. Крутоуса. Был он уже полковником и командовал частью связи. К моему удивлению, Анатолий Алексеевич заметно располнел, хотя по-прежнему оставался энергичным и очень подвижным.

* * *

Я уже говорил, что нам часто приходилось переезжать. Вот и теперь — не успел постигнуть толком все тонкости новой должности, как в конце января 1938 года меня направили на годичные академические курсы технического усовершенствования, или, как их тогда называли, АКТУС.

Взял билет на Ленинград.

Ленинград я люблю особой любовью. С этим городом у меня связаны лучшие годы жизни — годы учебы. И вот опять хожу по Невскому, потом сворачиваю на Дворцовую площадь — она торжественно пустынна. Александрийский столп уперся в низкое мохнатое небо, густыми хлопьями валит снег. Я пересекаю площадь и выхожу к Неве. Ее гранит оброс седым колючим инеем, воды, скованные морозом, до поры приостановили свой бег, готовясь к весеннему бунту. Спит Зимний. Где-то вдали сквозь белую мглу по слабому пунктиру фонарей угадывается Кировский мост. Тихо. Знакомым звоном рассыпались куранты Петропавловки… И снова тихо. Завтра начинаются занятия на курсах, а впереди целый год учебы — еще один год жизни в Ленинграде…

Особенно ценными оказались для нас лекции комбрига Николая Александровича Борзова. Мы располагали достаточным опытом организации связи в частях и соединениях, а вот опыта работы в оперативных объединениях никто из нас не имел. В то время таким опытом обладали единицы. Николай Александрович прочитал нам лекции об армейских частях связи и их организации. Но этот небольшой лекционный курс не мог, конечно, заменить систематической и всесторонней подготовки в оперативном масштабе.

Душой коллектива с первых дней был старшина курсов полковник Алексей Илларионович Соколов. В прошлом рабочий, участник первой мировой PI гражданской войн, он был старше нас и по возрасту. С удивительным чувством такта умел он прийти товарищу на выручку, дать дельный совет, развеселить и ободрить любого. Правда, поначалу Соколов показался мне другим. И не последнюю роль в этом сыграло чисто внешнее впечатление. Меня насторожили строгий взгляд из-под насупленных бровей и маленькие черные усики, словно сжимавшие рот. «От этого человека лишнего слова не услышишь», — решил я. Но первое впечатление оказалось глубоко ошибочным.


А. И. Соколов (фото 1947 г.)


Окончив курсы, я остался за штатом: весной 1939 года 7-й кавалерийский корпус был переформирован в механизированный. Приехавший из Москвы полковник И. Т. Пересыпкин вызвал меня на беседу, но назначения я не получил. А товарищи по учебе уже разъезжались по стране. Уезжал и полковник Соколов. Я поделился своими невеселыми думами. Он на прощание крепко пожал мне руку и почти приказал — не вешать носа.

Целый месяц еще прожил я в Ленинграде, пока в конце февраля пришел приказ о моем назначении на должность помощника начальника связи армейской группы. Итак, прощай, конница! Теперь уж навсегда.

В начале марта приехал в Минск. Здесь меня ждала приятная неожиданность: моим начальником оказался полковник А. И. Соколов.