"Марион и косой король" - читать интересную книгу автора (Гурьян Ольга Марковна)

Глава пятая ТАНЕЦ

— Мы пойдем с тобой, — шептала Марго, — в такое место, где, прямо скажу, радость и веселье. Но только ты немножко потерпи, ни о чем не спрашивай, сиди тихонечко, притаись, как мышка в норке. Надо нам дождаться, пока все угомонятся. И я погашу свечу, чтобы не было света под дверью, когда эта жердь Женевьева пройдет мимо.

В темноте сидели они на тюфяке, прижавшись друг к другу, слушали звуки засыпающего дома.

Тяжело стукнула деревянная ставня, которой Клод Бекэгю закрывал лавку на ночь. Хозяин бродил из залы в комнаты, проверяя, заперты ли окна и двери, и что-то невнятно бубнил, читая на ночь наставления супруге. Лестница заскрипела под ногами Женевьевы. Она остановилась возле чуланчика, и ее накрахмаленный чепец зашуршал, когда она приложила ухо к двери, прислушалась, спят ли служанки.

Марго громко захрапела, присвистывая: «А-хрр-фыо-у!»

Женевьева, успокоенная, прошла в свою каморку.

— Еще немного подождем, — шепнула Марго. — Теперь уже недолго, и все заснут.

Когда все в доме замерло, Марго поднялась, зажгла свечу и открыла свой сундучок.

После той первой ночи, когда Марион смотрела, как Марго надевает шуршащее платье, это видение ни разу не повторялось, и она решила, что это сон, и вскоре о нем забыла. Но теперь, наяву, Марго, присев на корточки перед сундучком, вынимала оттуда платье, пояс и остроносые башмачки.

Надо бы и тебе принарядиться, — шепнула она. — Уж очень ты просто одета. Я дам тебе мой пояс и веночек из галуна на голову.

— Ой, не надо!

— Слушайся, когда я тебе говорю — я тебе добра желаю. Вот как веночек тебе к лицу. Прямо узнать нельзя, какая ты стала хорошенькая. А теперь идем! Третья ступенька скрипит, не наступи на нее.

Они спустились с лестницы, на цыпочках прошли коридор и остановились перед запертой дверью. Но у Марго был ключ — и когда она успела незаметно смазать замок? — замок отомкнулся, не заскрипев. Они вышли во внутренний дворик. Марго закрыла за собой дверь и подкатила к ней камень, чтобы нечаянный порыв ветра не отворил ее.

И вдруг Курто залаял.

— Проклятая собачонка! — прошипела Марго и, поспешно нагнувшись, погладила Курто, поскребла его за ушами, приговаривая потихоньку: — Спи, дура! Молчи, хорошая собачка! Я тебе дам жирную кость.

И Курто, признав своих, свернулся клубочком и затих.

— Тут за сараем дыра в стене, лезь скорей, — приказала Марго.

Марион испуганно попятилась, но Марго толкнула ее в спину, и, чтобы не упасть, Марион пролезла в дыру. Марго скользнула следом, и они очутились на улице.

Тут Марион уперлась и сердито спросила:

Куда ты меня ведешь?

Не злись, я тебе добра желаю. Привыкай, это тебе понадобится, — говорила Марго и тащила ее за руку. — Здесь близехонько. Вот обогнем наш дом, выйдем на Большую улицу. Ты же по ней ходила, ничего страшного нет. А там, как перебежим через эту улицу, будет улица Мужика-верхом-на-корове. А там таверна «Мужик на корове». По этой таверне и улицу назвали. Вот мы туда идем. Не упрямься. Это очень хорошее место, и все там радость и веселье.

Но, когда они спустились по скользким ступеням и открыли дверь, Марион отшатнулась. В таверне стоял оглушительный шум, и в дыме и копоти факелов едва проступали длинные столы, а за ними сидело много людей. Они ели, и пили, и пели песни, веселились вовсю. Марго остановилась на пороге, а Марион спряталась за ее спиной. Зачем она пошла! Но как было не идти, когда Марго приказала? Ведь Марго желает ей добра и знает лучше. Нет, лучите всего бы провалиться сейчас сквозь землю и очутиться в своем чулане на тюфяке.

Марго, в прекрасном своем шуршащем платье, стояла, гордо выпрямившись, и даже поднялась на носки, оглядывая посетителей, и уже от одного из столов поднялся молодой студент и поспешил к ней навстречу.

— Марго! — воскликнул он.

Твои белые руки, белее нет,

Как свежевыпавший белый снег на ветке!

Уж вы скажете! — томным голосом ответила Марго. — А я так замечаю, что вы нынче разбогатели. Какая красивая на вас бархатная куртка!

Мой старик прислал мне деньжат. Я написал ему жалостливое письмо, и он расщедрился. Идем, я угощу тебя по-королевски.

Как же это вам удалось разжалобить его? Помнится, вы говорили, что он настоящий кремень и скупердяй? — спросила Марго, взяв студента под руку, а другой рукой тянула за собой упирающуюся Марион.

Я написал ему, что должен и прачке и брадобрею, что у страниц моих учебников падучая болезнь, что, если я хочу получить пользу от учения, следует меня снабдить деньгами, чтобы я мог заплатить или хотя бы уменьшить мои долги профессорам и университетским сторожам, а не то двери университета захлопнутся перед моим носом. Я так и написал: «Чтобы люди не сочли меня скотиной, пришли мне денег!»

Так беседуя, он вел Марго к дальнему краю стола, где было посвободней, и, застучав кружкой по столу, подозвал слугу и приказал подать сладкое вино и две большие лепешки с творогом.

Со мной моя подруга, — сказала Марго.

Пусть будет три лепешки, — с важностью приказал студент. — А может быть, барышня предпочитает хлеб с сыром?

Имеем сыр бри и свежий сыр из Шампани, — подсказал слуга.

— Не надо скупиться! — воскликнула Марго. — Это так неблагородно. Пусть тащит и лепешки и сыр.

Слуга подал заказанное.

Марго выпила полный бокал, и студент налил ей еще. Но она повела плечами, так что зеленые и золотые полоски на платье зашевелились, и проговорила:

— Не за тем я сюда пришла. Пойдемте плясать, пока я еще не опьянела.

— Ладно, — ответил студент. — На нынешний вечер твое желание — закон.

И повел ее на середину зала, где уже кружились, топая ногами, несколько пар.

Марион пригубила свое вино и вдруг увидела — что это? Среди танцующих пробирается прямо к ней — о, что это? Ее глаза обманывают? Дым факелов сгустился и принял человеческую форму? Прямо к ней пробирается прекрасный господин с вывески «Три восточных короля». Это был он, не могло быть сомнения. Только когда же, бедняжка, успел он так обноситься? На темных кудрях вместо короны была нахлобучена рваная шапчонка, и одежда была грязная и потрепанная. Но глаза — удивительные глаза! — один озирался по сторонам, а другой ласково и печально уставился прямо на Марион. И он действительно шел прямо к ней.

Он подошел. Правый глаз пошарил по столу, а левый неотрывно смотрел в глаза Марион. У нее прервалось дыхание, и краска залила лицо. А он, не говоря ни слова, вдруг взял недопитый бокал Марион, и опрокинул его в горло, и протянул руку к бокалу Марго, и мгновенно выпил, и, захватив рукой лепешку, целиком запихнул в рот, и проглотил не прожевав, и потянулся к сыру, и заговорил печально и ласково:

— Благодарю за угощение, милая девочка. Я очень в нем нуждался.

Марион, краснея, шепнула:

— Кушайте на здоровье.

Левый прекрасный глаз улыбнулся. Рот не мог улыбаться, потому что усердно поглощал хлеб с сыром. Но правый глаз уже заметил, что Марго со своим спутником приближается к столу. Быстро вскочив, он проговорил:

— Пойдем танцевать со мной! — и, не дожидаясь ответа, схватил Марион за руку и дернул ее так, что она птичкой взлетела над скамейкой, и уже они плясали под пленительные звуки гитары: «Тюрлюрет! Тюрлюрю!»

И ноги не касались земляного пола, и незаметно Марион с прекрасным господином плыли на облаке по блаженному небу, и от дыхания господина упоительно пахло вином и сыром, и факелы на стенах таверны мерцали, как звезды с длинными пламенными хвостами, и шумная зала очутилась где-то далеко позади, а они сидели на скамье под деревом во дворе таверны.

И он говорил-печально и ласково:

Я так одинок и несчастен, и ты должна меня пожалеть. Никому не рассказывай, что я съел ваш ужин. Ведь ты не расскажешь?

Никогда, никогда! — прошептала Марион.

Какие у тебя горячие щечки. — Он прикоснулся к ее щеке холодной ладонью. — Как тебя зовут, крошка?

Марион, — шепнула она и опустила голову, чтобы он не заметил ее волнения.

Но было темно, и он все равно ничего бы не мог увидеть.

И, смущаясь так, что, казалось, сейчас умрет, она тоже решилась спросить:

А как мне называть вас, господин?

Мое имя Онкэн, — ответил он. — Но я не господин, а всего лишь бедный студент. О если бы ты знала, как я беден и как ужасна моя жизнь!

Слезы подступали к горлу и не давали вздохнуть. Слезы выступали на глазах и, переполнив их, текли по лицу Марион, когда она слушала рассказ Онкэна.

— Следовало бы мне проводить мое время, слушая лекции и учась, но нищета заставляет меня просить милостыню у дверей священников. Я принужден по двадцать раз кричать: «Милости, добрые господа!» И чаще всего мне отвечают: «Ступай с богом!» Тогда я иду к домам горожан — меня гонят. А если случайно мне скажут: «Подожди», достанется мне кусок заплесневевшего хлеба. Те, для кого попрошайничество привычное ремесло, чаще меня получают гнилые овощи, кожуру колбасы, жилы, которые нельзя прожевать, кишки, которые выкинули, прокисшее вино. По ночам я обхожу город, в одной руке у меня палка, в другой сума и тыквенная бутылка. Палка — обороняться от собак, сума — подбирать остатки рыбы, хлеба и овощей, тыква — набрать воду. От слабости я едва держусь на ногах, и часто случается мне упасть в грязь, и я возвращаюсь к себе весь перемазанный, чтобы брошенными мне огрызками заставить замолчать мой воющий желудок…

— О! Чем я могу вам помочь? — воскликнула Марион и тут услышала голос Марго:

— Куда ты запропастилась? Пора домой!

Марион вскочила, сжала руки Онкэна и торопливо шепнула:

— Я еще приду. Я принесу вам денег. Клянусь!