"Вадим Томашпольский. Наоборот и другие возмутительные писания " - читать интересную книгу автора

охватывают меня - старого и битого антисоветчика. Неприязнь к
революционщикам, так, что ли?
Смутное ощущение, что это не то, не то... Никакой отчетливости,
определенности, осознанности. Все на уровне эмоций. Первичная реакция
очевидна и неоригинальна: во главе стоят оборотни, поменявшие стяги на ломы.
Ну и что? Этого мало, чтобы испытывать столь сильное внутреннее
отталкивание, почти отвращение. Почти отвращение - не меньше. И не только к
личностям...
Не верю себе. Подавляю робкую свою симпатию, эмбрион симпатии к тем,
кого во все трубы кличут реакционерами. Не может быть, говорю я себе, не
может быть у меня ничего общего с этим тупьем, совсволотой, заединщиками.
Исключено, невозможно, противоестественно, чудовищно.
Посему - мелко рву первые сердитые записи, злюсь на себя, не доверяю
себе. Снова хватаюсь за бумагу. Снова рву...
Но наступает момент, когда уже нет сил сопротивляться эмоциям. И я,
человек письменный, более не отбрасываю перо. Так получается некий
изначальный непечатный труд, за которым последуют, чего я еще не знаю,
десятки других, тоже непечатных. И только в 94-м, по случайности, в
малочитаемой израильской "центральной" газете, будет опубликовано кое-что из
этих работ, из стола, в который, похоже, я обречен писать при всех режимах.
С большущим трудом раздобыв парижский адрес Владимира Максимова, я
послал ему эту публикацию и получил теплое, сочувственное - что, по слухам,
вовсе не было свойственно суровому литератору - письмо. Попробую
организовать перепечатку в солидном европейском издании, - обещал Максимов.
И вскоре умер...
Сегодня, весной 97-го, я начинаю перепечатывать на компьютере рукописи,
первая из которых сочинена осенью 90-го. И как ни велик соблазн кое-что
поправить, я удержусь.
Два раза в двадцатом веке история предоставила нашей родине шанс
поддрейфовать к остальной цивилизации. Про 17-й год - хватит, обрыдло
клеймить. Тем паче - у тех была идея (не такая уж и завиральная, как я
теперь думаю, нет, великой социальной идее суждено еще и второе пришествие в
этот мир, на ином, конечно, витке). Тем паче - они в эту идею фанатично
верили и не были поголовно ворьем...
Второй раз - в конце 80-х. Вот когда все молниеносно унюхала и пришла в
неистовство, пьянея от досягаемости власти, как злобный хищник от
досягаемости крови, отечественная бесовщина! Слабая, гуманная,
либеральствующая власть в нашей стране обречена.
О бесовщине и речь.
(Ирония судьбы: именно сегодня, 11 марта 1997 года, когда я засел
перепечатывать свои рукописи, Ельцин назначил Чубайса первым замом
председателя правительства, а в свой ЦК, именуемый на заокеанский манер
Администрацией, посадил начальником Валентина Юмашева. В чем же ирония? А в
том, что шесть лет назад я отправил начальные главы ельцинианы в
коротический "Огонек", и моя крамола угодила в руки замредактора журнала
Юмашева, сочинявшего как раз в ту пору ельцинские мемуары. И буркнул мне в
телефон сей парниша что-то скверное про крамолу, и саданул трубкой по
настольному препарату, да так, что я почувствовал - находясь в Риге.
Теми же днями мне выговаривал Лен Карпинский, куда более достойный
человек, зам, а потом редактор "Московских новостей", а еще потом -