"Айвен Саутолл. А что же завтра?" - читать интересную книгу автора

привилегия девчонок. Им это пожалуйста, разрешается. Плачь на здоровье. Хоть
потоп устрой - никто слова не скажет. Все-таки иногда и девчонкой, выходит,
неплохо быть. Как раз когда особенно неприятно быть мальчишкой. Не распускай
губы, мальчик, говорят тебе, стисни зубы и держись. Будь мужчиной - этого
ждут от тебя Бог, Король и Страна. Умри с честью, без единой жалобы. Тогда
тебя возлюбит бог и будут любить девушки, и ты получишь Крест Виктории -
посмертно. В таком духе, одним словом.
Так откуда же взялись эти слезы? Вот стыд-то! До сих пор их словно
плотина сдерживала, а теперь они хлынули и текут свободным потоком. Эти
слезы - о том, что раньше почти не тревожило. О тоске, что залегла в озерах
маминых глаз. Серые озера маминых глаз, в них такая глубина, кажется, войди
и утонешь. Теперь он боялся за эти глаза.
Это важные перемены, Сэм. День настал, вот что они означают.
Наверно, кто-то ведет счет. Может быть, даже ты сам, незаметно для
себя, пока тебя вдруг не захлестнет и не поставит лицом к лицу с жизнью. Ты
закрывал глаза, а все здесь, Сэм. И никуда тут не денешься. Подходящая
минута, чтобы это осознать. Как раз когда твой мир разваливается на куски.
"Может, тебя проводить домой?" - спросил тот человек, а потом вошел в
трамвай, как будто спрашивал не всерьез. Что он, просто болтал или боялся
опоздать на работу? Не может же он, правда, потерять работу из-за какого-то
мальчика, даже если этот мальчик - Сэм, сидящий под дождем на тротуаре. Он,
наверно, работает в ночную смену, один всю ночь напролет, охраняет от воров
заводские ворота и, съежившись, дрожит от холода в три часа ночи, когда,
кажется, нет больше сил дожидаться, чтобы наступило наконец утро и можно
было ехать домой.
Должно быть, он правда спешил на работу, иначе он не ехал бы на
трамвае. У кого нет работы и нет нужды спешить, те ставят на землю сперва
одну ногу, потом заносят другую, как говорил старик Вэйл. Мама за покупками
ходит пешком - три мили до Кэмбервелла, там дешевле, и возвращается домой
тоже пешком, еще три мили.
Сэм бы рад был, чтобы его проводили домой, но вокруг никого не было.
Такое людное место, как Риверсдейл-Роуд, и время не ночное, но никто не
подходил к нему и не говорил: "Эй, малыш! Ну-ка расскажи, что с тобой
приключилось!" Должно быть, из-за дождя, из-за этого бесконечного дождя. Те,
кто сейчас должен был бы здесь проходить, отсиживались дома или шли другой
дорогой, где можно укрыться.
Ему трудно было вспомнить, где его дом. Вещи, которые он знал твердо,
утратили свою определенность. Без велосипеда все стало другим. Уикем-стрит
была на расстоянии тысячи миль. Странно, что вокруг никого нет. Как во сне:
никого, только дождь, только смутные тени под навесами витрин на той
стороне - не то есть там люди, не то нету, словно они и сами не знают,
колеблясь на грани видимого и невидимого миров.
Зимой всегда так: дождь, дождь, дождь... А что людей нет на улице,
только смутные тени на той стороне, это тоже всегда так? Наверно, ребята,
которым не надо развозить газеты, сидят сейчас по домам в тепле и уюте и
смотрят на улицу сквозь кружевные занавески и бегущие по стеклам потоки. У
Сэма-то жизнь была другая. Уже три года ездит Сэм на своем велосипеде под
пронизывающим зимним ветром по улицам. "Геральд"! "Геральд"!" - выкрикивает
он и засовывает аккуратно сложенные газеты людям в почтовые ящики. Холод
пробирает его все сильнее, из носу течет, одежда сыреет, и так немеют