"Рауль Мир-Хайдаров. Седовласый с розой в петлице (повесть)" - читать интересную книгу автора

по центральной улице мимо магазинов и лавочек, никогда не заглядывая ни в
одну из них, ничего не покупал ни в киосках, ни на лотках, и, выходя на
улицу Орджоникидзе, всегда сворачивал налево, к рынку. Поднимаясь вверх по
улице, ведущей на Татарку, где в ближних переулках к базару встречались еще
в те годы нищие, батюшка молча подавал каждому, будь то православный или
мусульманин, серебряную монетку и продолжал свой путь. На базаре он так же
молча, ничего не спрашивая, не прицениваясь и не покупая, обходил ряды и
даже заглядывал в крытый корпус, где продавали битую птицу и молочные
продукты,-- словно санитарный врач, только с пустыми руками. Обойдя все
закоулки базара, он уходил, едва замедляя шаг у чайной, где собирались
городские выпивохи. Странно, но, завидев батюшку, завсегдатаи мигом
скрывались за дверью и даже захлопывали ее, хотя тот не проявлял намерений
заглянуть туда.
Наверное, новый батюшка, как и все молодые люди, был полон надежд,
грандиозных планов, а может, даже и тщеславен, и оттого считал своим
приходом весь этот провинциальный городок, медленно заносимый песком из
великих казахских степей, а не ту жалкую паству, которая даже в воскресный
молебен разбредалась по церковному саду. Ежедневно он обходил уверенным
шагом город как свои церковные владения и словно вглядывался в своих будущих
прихожан.
Странно, но иногда во время утренней прогулки, и чаще в одном и том же
месте, батюшке навстречу попадался главный режиссер местного драматического
театра, который по посещаемости мог поспорить с церковью. Правда, служитель
Мельпомены в стоптанных ботинках и лоснившихся брюках, уже изрядно побитый
жизнью и зачастую под хмельком с самого утра, вряд ли мог тягаться по
внешнему виду с батюшкой, вся фигура которого излучала силу и уверенность.
Но не исключено, что в эти утренние часы двум столь разным людям приходила в
голову одна и та же мысль: "Это мой город, и я завоюю его! Дайте только
срок! Вы еще будете плакать благородными слезами духовного очищения",-- и
каждый при этом видел свой алтарь, оба представляли широко распахнутые двери
своих заведений, расположенных в разных концах равнодушного и к театру, и к
церкви города.
Во время своих прогулок святой отец ни разу не
остановился, не заговорил ни с кем, если не считать тех минут, когда он
подавал подаяние и щедрым жестом осенял кого-нибудь крестом, но этой милости
удостаивался не каждый.
Нет, дешевой агитацией он не занимался, в церковь не зазывал, но весь
его вид как будто говорил: "Я ваш духовный отец, я пришел, я буду смотреть,
как вы живете, в чем видите радость, что есть для вас счастье". Говорят, и в
своих проповедях он не упрекал тех, кто забыл церковь, не уговаривал никого
вести с собой туда соседа, но что-то было в его речах, если старики и
старухи дружно ходили на молебны, а слух о том, что батюшка молод да пригож
собой, разнесся далеко окрест, и у люди из близлежащих деревень стали
наезжать туда по воскресеньям.
Каково же было удивление горожан, уже привыкших к одиноким прогулкам
батюшки, когда однажды он появился на улице не один... а вместе со Стаиным.
Да, да, с Жориком. Они прошли обычным маршрутом батюшки, чуть дольше
обычного задержались на базаре и возвращались, как всегда, мимо медицинского
института. Шли они словно давние друзья, о чем-то оживленно разговаривая, не
обращая внимания на то, что встречные провожают их удивленными взглядами.