"Алис Миллер. Драма одаренного ребенка " - читать интересную книгу автора

сформулировать свои мысли, но теперь, по прошествии многих лет, человек
предстает в двух ипостасях: он и взрослый, и одновременно двухлетний
ребенок. Поэтому он может горько плакать. Этот плач представляет собой
отнюдь не катарсис, а, напротив, выражение его прежней тоски по матери,
наличие которой он всегда отрицал. В последующие недели наш пациент страшно
разгневался на свою мать - преуспевающего врача-педиатра,- которая никак не
могла обеспечить ему своего постоянного участия. "Я ненавижу этих вечно
больных гадов, которые отнимают тебя у меня, мама. Но я ненавижу и тебя, так
как ты предпочитаешь бывать чаще с ними, чем со мной". В данном случае
смешались чувство беспомощности с давно накопившейся злостью на не
оказавшуюся рядом мать. Благодаря этому переживанию, проявлению и выходу
сильных чувств, пациент избавился от давно мучивших его симптомов, которые
проявлялись достаточно явно, а причины их было совсем несложно понять. Его
отношения с женщинами утратили присущую им ранее тенденцию к подавлению
партнера, а неудержимое стремление сперва завоевать сердце женщины, а затем
бросить ее со временем ослабло.
При прохождении курса психотерапии ощущение бессилия и полной
ненужности другим людям переживалось с немыслимой ранее для пациента
интенсивностью. То же самое можно сказать и о приступах ярости. Постепенно
открывались прежде наглухо запертые ворота, за которыми таились вытесненные
в бессознательное воспоминания. Ведь вспоминать можно только о том, что было
пережито сознательно. Но чувственный мир ребенка, душевная целостность
которого нарушена, уже сам по себе есть результат селекции, в ходе которой
было выброшено за борт самое главное. Лишь психотерапия позволила взрослому
человеку впервые сознательно пережить свои ранние эмоции, которые
сопровождались у него душевной болью, порожденной зародившимся еще в раннем
детстве чувством непонимания. Несмотря на ряд индивидуальных признаков, у
пациентов обнаруживается много общего: за плотной завесой притворства,
отрицания и самоотчуждения скрываются подлинные чувства. И когда видишь, что
к ним открывается доступ, возникает ощущение чуда. Тем не менее было бы
неправильно полагать, что за мнимым Я больные сознательно скрывали развитое
истинное Я. Ребенок не знает, что именно скрывается в бессознательном.
Вкратце данное положение можно образно сформулировать так: "Я живу в
стеклянном доме, в который в любое время может заглянуть мама. В нем можно
спрятать что-либо только под полом, но тогда я этого и сам не смогу
увидеть".
Взрослый человек способен на искреннее проявление чувств, только если в
детстве у него были родители или воспитатели, способные понять его. У людей
же, с которыми жестоко обращались в детстве, не может быть внезапного
прилива чувств, ибо они могут испытать лишь такие эмоции, которые им
позволяет ощущать унаследованная от родителей внутренняя цензура. Депрессии
и душевная опустошенность являются расплатой за этот самоконтроль. Подлинное
Я никак не проявляется, остается в неразвитом состоянии, в своего рода
внутренней тюрьме. И общение с надзирателями отнюдь не способствует его
свободному развитию. Лишь после освобождения оно начинает выражать себя,
расти и развивать свою способность к творчеству. Там, где раньше можно было
обнаружить только внушающую страх пустоту или не менее жуткие фантастические
видения, неожиданно обнаруживается изобилие жизненных сил. Это не
возвращение домой, ибо дома никогда не было - это обретение дома.