"Д.С.Мережковский. Лица " - читать интересную книгу автора

взятия отрядом генерала Балаховича г. Пинска, и, говоря старинным приказным
языком, "был шумен": не хотел платить по счету, бушевал, выйдя из ресторана
на улицу. Случайно подъехал генерал Балахович. Начал урезонивать пьяного. Но
"сынок" и при Батьке не унимался. Лез к нему с поцелуями: "Батько, а,
Батько, ведь Пинск-то взяли! Как же не погулять на радостях? Ну,
поцелуемся!" Собиралась толпа; было нехорошо. "Ходи в комнату!" - решил
наконец Балахович. Войдя в комнату, запер дверь на ключ и наказал сынка
отечески. "Телесные наказания у меня на фронте запрещены. Но тут уж,
извините, не выдержал... А потом дал выпить стакан воды и велел придти
утром".
Когда утром явился "сынок", Батько подал ему руку - руку подает всем
солдатам вне строя - и сказал:
- Вчера я с тобой поступил как с собакою, а сегодня говорю как с
человеком: если ты еще раз напьешься, я тебя из собственных рук убью.
- Нет, Батько, не ты - меня убьешь, а я сам себя. Вот тебе крест и
честное слово!
Расцеловались и разошлись.
- И уже поверьте, сдержит слово: или пьян, или жив не будет, - кончил
рассказчик.
Что сказали бы на это сомнительно и несомненно великие люди? Наполеон
не сказал бы ничего, - только молча улыбнулся бы. Петр Великий милостиво
похлопал бы по плечу генерала: "Молодец! Так их и надо, каналий!" Керенский
объявил бы, что Балаховичу "руки подавать нельзя после такой мерзости". А
Троцкий тоже, как Наполеон, промолчал бы, но побледнел бы и струсил, потому
что "великий Троцкий" - это уж я кстати один секрет сообщаю, открытый мне
"маленьким бесенком с насморком", который иногда забегает ко мне прямо от
Троцкого: "великий Троцкий" - великий трус.
- У меня, знаете, все раненые - веселые, - продолжал рассказчик. - Сам
утешаю всех, никого не пропущу. У иного плечо раздроблено, смотреть страшно,
а ничего, - смеется. Умирает человек и только просит: "Вели, Батько,
похоронить с музыкой". А у иного брюхо распорото, внутренности выпали, а он
покурить просит: "Давай, братцы, папироску, пусть-де знает Батько, как сынки
умирают".
Сам Батько - веселый, и всем у него весело. А у Ленина - скучно. Но
ведь никогда еще не бывало, чтобы веселых побеждали скучные.
Балахович - первый вал новой стихии, восстающей на большевизм. Может
быть, первый вал упадет и рассыплется пеною. Но, если не первый, не второй,
не третий, то девятый - до Москвы докатится.
Балахович поднял трехцветное знамя рядом с белым Орлом. Польша и Россия
этого никогда не забудут.
Великий польский демократ, Иосиф Пилсудский, понял Балаховича, и
великий русский революционер, Борис Савинков, тоже понял его.
Стихия без сознания, Балахович без Савинкова ничего не сделает. Но все
сделает сознание со стихией, Савинков с Балаховичем.

САВИНКОВ[4]

- Оказался-таки в дураках умный ваш друг, Савинков! - злорадствует та
милая семнадцатилетняя барышня, которую недавно окрестили так незабвенно
"Эсерочкой".