"Николай Климонтович. Последние назидания" - читать интересную книгу автора

- На что, на что... ведь только прошлым летом Юрочка мне купил, что
ему-то скажем... мне и так ходить не в чем...
И она бурно заплакала. Я сидел на кровати за ширмой. Нет, меня не
выпороли, хотя надо было бы: меня никогда не били, только увещевали.
Но я тоже шмыгал носом и давился слезами. Наверное, я больше никогда
так сильно не любил свою мать, как в тот раз.

КАК ДАТЬ ПЕТУХА

Любовь бабушки к кошкам стала причиной того, что у меня на всю жизнь
сложился скверный почерк: я опоздал в первый класс и пропустил начальные
уроки чистописания. Дело вот в чем: татарин, стороживший химкинский
совхозный сад, поздним летом застрелил из своей берданки нашего рыжего кота.
Ответа на вопрос, зачем он это сделал, не было и нет. Ни в каких враждебных
отношениях с бабушкой татарин не состоял, кот же никак не мог угрожать
урожаю яблок, поскольку не ел даже мышей, а питался филе трески. Татары же в
мое время, в свою очередь, не ели котов. Быть может, совхозный сторож,
охраняя мир ботаники, пребывал во вражде не с нами именно, даже не конкретно
с треской и котами, но со всем животным миром, включая кошачий.
Потерю друга от меня долго скрывали, но я вскоре и сам понял, что
Рыжий отправился в какое-то чудное дальнее путешествие в духе Жюля
Верна и по примеру капитана Немо. Я скучал, справлялся, нет ли от кота
вестей, бабушка меня жалела, тоже печалилась. Иногда по вечерам я слышал
из-за своей ширмы, как она говорила матери, что был, мол,
совсем как собака, такой умный . Я не мог понять, при чем тут собака,
Рыжий сам по себе был замечательный и спал у меня в ногах.
Так или иначе, избывая горечь семейной утраты, бабушка в августе
подобрала на улице двух кошек. В нашей комнате устоялся кошачий дух, на
кухне из-под рук бабушки стали исчезать редкие в те годы рыбные и мясные
продукты, а у меня на голове обнаружился стригущий лишай.
Дело с этим тогда обстояло сурово и строго: если амбулаторное лечение
не давало скорых результатов, паршивца отправляли в специализированную
больницу. Меня забрали в Сокольники накануне торжественного дня, когда я
должен был впервые отправляться в школу.
В казенном доме все домашнее с меня сняли, облачили в байковую
форменную одежду, побрили наголо, завернули голову воняющей йодом
парафиновой бумагой и надели больничный колпак.
В палате было человек пятнадцать-двадцать таких же, как я, бедолаг в
парше. Некоторых, впрочем, лечили от вшей. Я оказался едва ли не самым
младшим, семи лет от роду, все остальные были уже школьниками и очень
радовались нежданному продлению каникул. Все это были мальчики дворовые, из
рабоче-крестьянских семей, драчливые, и в палате царили совершенно тюремные
порядки, но меня за малостью никто не трогал, они разбирались сами с собой:
устраивали темную тем, кто воровал из тумбочек, отстаивали лидерство.
Удивительным образом у нас в России сам собой воспроизводится дух тюрьмы,
едва для этого есть хоть малейшая возможность. В закрытых пансионах и
интернатах, в детдомах, в казармах, даже в больничных палатах. Видимо, такое
мироустройство, сказал бы человек начитанный, имманентно нашему
национальному характеру. К тому ж отвечает и самому строю повседневной
жизни, в котором так перемешаны принуждение, стукачество, скудость и тоска.