"Алехо Карпентьер. Век просвещения " - читать интересную книгу автора

Кортес и завоеватель Перу Франсиско Писарро были эстремадурцами.

После смерти жены он неизменно ходил в черном, так он был одет и в тот
день, когда апоплексический удар настиг его за конторкой: старик подписывал
какую-то бумагу и упал лицом вниз, прямо на еще не просохший росчерк; дон
Косме притащил в спальню его уже бездыханное тело. Лицо покойного сохраняло
суровое и бесстрастное выражение человека, который никому никогда не делал
одолжений, но зато и сам их ни у кого не просил. В последние годы жизни отца
София лишь изредка виделась с ним по воскресеньям за домашней трапезой, ради
которой ей разрешалось на несколько часов покидать стены монастыря святой
Клары. Что же касается Карлоса, то с тех пор, как он окончил школу, отец
постоянно посылал его в свое поместье, куда сын должен был отвозить
распоряжения о начале сева, прополке или сборе урожая, - распоряжения эти
вполне могла бы доставить почта, тем более что земли у них было очень мало и
на ней произрастал главным образом сахарный тростник.
- Я преодолел верхом восемьдесят лиг только для того, чтобы привезти
домой десяток кочанов капусты, - замечал юноша, опорожняя переметные сумы
после очередной поездки в деревню.
- Именно так и выковывается спартанский характер, - отвечал отец,
который с такой же легкостью устанавливал связь между Спартой и кочанами
капусты, с какой объяснял чудодейственную силу Симона-волхва, умудрявшегося
подниматься над землей: старик выдвигал дерзкую гипотезу, согласно которой
означенный маг обладал некоторыми познаниями в области электричества.
Отец все время противился желанию Карлоса изучать право, и делал он это
из безотчетного страха перед новейшими идеями и опасными политическими
увлечениями, рассадником которых были, по его мнению, стены университета.
Судьба же Эстебана его и вовсе не заботила; этот болезненный племянник,
осиротевший еще в раннем детстве, рос в доме вместе с Софией и Карлосом на
правах брата, его кормили и одевали так же, как их. Однако почтенного
коммерсанта всегда раздражали люди со слабым здоровьем, особенно если они
принадлежали к числу его родных, - и объяснялось это тем, что сам он никогда
не болел, хотя круглый год занимался делами от зари до зари. Порою он
заглядывал в комнату к юному страдальцу, и если заставал его в разгар
приступа, то недовольно морщился и хмурил брови. Он что-то бормотал сквозь
зубы о сырости, о том, что некоторые люди упорствуют в своем желании спать в
каком-то логове по примеру древних кельтиберов, и, с тоской подумав о
Тарпейской скале *, обещал племяннику прислать только что привезенный с
севера виноград, упоминал о калеках, ставших знаменитыми, а затем удалялся,
пожимая плечами, скороговоркой произнося сочувственные и ободряющие слова,
обещая достать новые лекарства и прося извинить его за то, что он не может
уделить больше времени заботам о тех, кто по причине болезни не в состоянии
принимать участие в полезной и созидательной деятельности... Они довольно
долго просидели в столовой, пробуя различные кушанья в самой причудливой
последовательности, лакомясь сперва фигами, а затем сардинами, запихивая в
рот марципаны вместе с маслинами и сильно наперченной свиной колбасою;
наконец "дети" - как их называл душеприказчик - отворили дверь, которая вела
в соседнее помещение, где находились магазин и склад, ныне запертые на три
дня по случаю траура. Миновав длинную вереницу конторских столов и
несгораемых ящиков, они вошли в ряды, образованные горами мешков, бочек,
тюков, прибывших сюда из разных мест. За Мучным рядом, где пахло заморской