"Алехо Карпентьер. Век просвещения " - читать интересную книгу автора

знак прощания, посторонние поняли ее и со скорбными лицами попятились к
выходу.
- Если вам что-нибудь понадобится... - сказал дон Косме.
- Если вам что-нибудь понадобится... - хором подхватили монахини.
Все засовы на входной двери были задвинуты. Пройдя через патио, где в
окружении зарослей маланги, точно две колонны, чуждые всему архитектурному
ансамблю, высились стволы двух пальм, кроны которых расплывались в
сгущавшихся сумерках, Карлос и София направились в комнату, пожалуй, самую
сырую и темную в доме, - к тому же она ближе всего была от конюшни; несмотря
на это, именно здесь Эстебану удавалось подчас проспать целую ночь, не
страдая от приступов болезни.
Но сейчас он висел, припав лицом к окну и уцепившись руками за самый
верхний прут решетки, - от нечеловеческого усилия его тело вытянулось и
напоминало распятие; он был почти голый, только на бедрах держалась шаль, а
над нею выступали сильно выпиравшие ребра. Из его груди вырывался хриплый
свист; свист этот как бы раздваивался и переходил в стон. Рука судорожно
шарила по решетке, словно ища более высокий прут, за который можно
ухватиться, как будто больное тело, изборожденное фиолетовыми венами,
стремилось вытянуться еще больше, стать еще тоньше. София, бессильная перед
болезнью, от которой не помогали ни микстуры, ни горчичники, провела влажным
полотенцем по лбу и щекам страдальца. Почти тотчас же его пальцы выпустили
железный прут, скользнули вдоль решетки, и Эстебан, подхваченный братом и
сестрою, - это походило на сцену снятия с креста, - рухнул в плетеное
кресло, глядя прямо перед собой широко раскрытыми потемневшими глазами; но
хотя взгляд его казался пристальным, юноша ничего не видел. Ногти у него
стали синие, голова по самые уши глубоко ушла в плечи. Он широко раздвинул
колени, выставил вперед локти, его лицо и тело были воскового цвета, и он
походил на аскета со старинных примитивов, подвергающего чудовищному
умерщвлению свою плоть.
- А все этот проклятый ладан! - воскликнула София, понюхав траурную
одежду Эстебана, брошенную на стул. - Когда я увидела в церкви, что он начал
задыхаться...
Она внезапно умолкла, вспомнив, что ладан, запах которого не в
состоянии был вынести больной, жгли на торжественных похоронах того, кто в
надгробном слове соборного священника был назван горячо любящим отцом,
зерцалом добродетели и образцовым семьянином. Эстебан между тем ухватился
обеими руками за простыню, скрученную в виде веревки и прикрепленную к двум
толстым металлическим кольцам в стенах. Юноша казался особенно слабым и
жалким в окружении вещей, которыми София с детства пыталась развлечь его в
часы приступов: музыкальной шкатулки, увенчанной фигурой пастушки; оркестра
обезьян, механический завод которого был сломан; шара с воздухоплавателями,
свисавшего с потолка, - его можно было поднимать и опускать, дергая за
веревочку; чаеов, откуда выскакивала лягушка и плясала на бронзовой
подставке; кукольного театра, декорации которого изображали
средиземноморскую гавань, - на сцене вперемежку валялись турки,
солдаты,служанки и бородатые старички, у одного была свернута набок голова,
у другого тараканы растрепали парик, из ноздрей и глаз забияки паяца
сыпались опилки.
- В монастырь я не вернусь, - объявила София, поправив юбку и укладывая
к себе на колени голову Эстебана, который медленно сползал на пол, стараясь