"Год жжизни" - читать интересную книгу автора (Гришковец Евгений)

ИЮНЬ

Почти сложил дорожную сумку. Утром полечу в Хабаровск. Там уже сейчас утро, а здесь город только затих и уснул. Промахну часовые пояса и сутки насквозь и прибуду в восемь утра, а вечером — спектакль… Домой вернусь только 22 июня.

Закончился первый день наступившего лета. Так сейчас хорошо в Калининграде! Всю неделю стояла тёплая, безоблачная погода. Не жаркая, а тёплая и нежная. У моря прохладнее, чем в городе. Отчаянные и выпившие люди активно пробовали балтийскую волну, открывали сезон.

Вчера допоздна с дочерью смотрели «Чужих-2». У неё начались каникулы, и она ощущает лето как бесконечно длинное и полное надежд время. К моему удивлению, для неё фильм «Чужие» — неизвестное кино. Смотрел с ней этот фильм и видел его как бы её глазами. Увидел, что в фильме много весьма архаичных эффектов, которые раньше мне казались убедительными. Помню, как мне было страшно, в какие-то моменты я просто не мог смотреть на экран. А ей не было страшно, она смотрела, смотрела, да и уснула, практически в самом волнующем месте.

Как-то участвовал в конкурсе пьес как член жюри. Читал много драматургических текстов. И попался мне один текст, который начинался монологом героя. В начале пьесы, как бы в прологе, герой рассуждает приблизительно так: «Как было бы легко и приятно рассуждать о жизни, о том, что происходит вокруг, говорить о том, что вижу. Как было бы хорошо вспоминать про детство, воспроизводить разные подробности прожитого… если бы не было Гришковца».

Помню, как удивился прочитанному. Удивился тому, что для кого-то являюсь давно существующим культурным фактом, и при этом фактом, препятствующим свободному творческому процессу. Кстати, пьеса была неплохая. Но странно ощущать себя отделённым от себя самого. Очень хочется перед кем-нибудь извиниться (улыбка).

Лечу сначала в Хабаровск, потом во Владивосток, потом Одесса, Днепропетровск, Запорожье, Симферополь, Севастополь. Поработаю Гришковцом, как крокодил Гена работал в зоопарке крокодилом (улыбка). Теперь выйду на связь, когда доберусь до Москвы (10–11 июня). С кем-то из вас наверняка встречусь в реальном, не цифровом пространстве. Подходите, говорите, что ОТСЮДА. Я всегда рад.

Летел из Владивостока 9 часов через 7 часовых поясов.

Сыграл два спектакля в Хабаровске, два во Владивостоке. Сильно обрадовал меня на этот раз Хабаровск. Была чудесная погода, настоящий разгар лета. И такое было ощущение, что город совершенно приморский, что если ехать по центральной улице, упрёшься в роскошную набережную. Полагаю, что такое ощущение возникало оттого, что город ещё не отошёл от праздника, бурно отметив свое стапятидесятилетие. Все ходили вальяжные, неторопливые, гуляющие. И конечно, девушки оставили на себе совсем немного одежды, а в Хабаровске, оказывается, много красивых девушек.

Есть у меня в Хабаровске товарищ и друг, Саша Ким. Он всё время ворчит, что я про его город говорю только одно: что он далеко. «Неужели ты ничего, кроме того, что Хабаровск далеко, сказать про наш город не можешь?!» — ворчит Саня.

Ну что, Саш, доволен? (Улыбка).

После второго спектакля ко мне на сцену Хабаровского музыкального театра вышел из зала Джамал Беридзе, с которым мы вместе служили, про которого я написал в книге «Планка» и которого разыскивал двадцать лет. Несколько раз, будучи в Тбилиси, я в прямом эфире разных программ и грузинских телеканалов обращался с просьбой ко всем, кто слышит, помочь разыскать моего сослуживца Беридзе. Мои грузинские друзья пытались его найти. Я не знал его отчества, знал приблизительно год рождения, а также то, что он родился и жил недалеко от Батуми, кажется, в поселке Махинджаури. Но Беридзе в Грузии больше, чем у нас… Ивановых, например. А Джамал, оказывается, в Грузию после службы не вернулся, остался на Дальнем Востоке. Он не знает, что я написал про него в книге, видел меня иногда по телевизору и читал в каких-то газетах и журналах. Он давно уже для друзей и знакомых не Джамал, а Дима или дядя Дима, не потолстел, не похудел, только здорово поседел… Как же мы с ним выпили водки!!! Я не припомню, чтобы так напивался в этом веке. Когда мы расстались, я сидел в баре и рыдал, рыдал от пьяного изумления и неспособности справиться с навалившимися на меня ощущениями прожитых лет, остро нахлынувшей юности, дружбы, чего-то непроходящего и на самом деле давно ушедшего. А на следующий день я улетел во Владивосток.

Как же грустно было улетать! Уж очень у нас большая страна. Всегда есть чувство сильного расставания с владивостокскими друзьями и тревожное колющее сомнение по поводу того, побываю я здесь когда-нибудь ещё или нет. Сходили на катере на Русский остров, побывал на руинах моей воинской части. Три года назад руины были более фундаментальными, за это время произошли очень большие разрушения. Такое чувство, будто кто-то включил ускоренные коррозию, ветшание и тлен. Ещё три года назад я мог зайти в помещение, где когда-то стояла моя койка и проживала седьмая учебная рота. Сейчас уже туда не войти, обрушилась даже лестница. Видимо, так тому и быть. Взял с развалин кирпич, притащил в Москву. Обязательно дотащу до Калининграда, пусть лежит Дома, красивый, старинный: эти казармы строили ещё до революции, сразу после Русско-японской войны.

Периодически кто-нибудь в комментариях пишет мне такую фразу: «Слишком много текста». Ох, с какой же радостью я баню авторов этого высказывания! Гуляете по Интернету — гуляйте в другом месте, не заходите на эту территорию. А одна, судя по всему, барышня, написала мне по поводу предыдущего текста: «Не лень вам было тащить кирпич через всю Россию?». Хотел я ей сказать, что она дура, но этого делать не стал. Не лень, красавица, не лень! Мой кирпич, куда хочу, туда и таскаю. А ещё я очень неленивый человек. Как же иногда меня раздражает глупость! Порой думаю, что привык, а тут как-нибудь натолкнешься на особо инициативную дурь, и сдерживаться даже не хочется. Но дурой я её не назвал, удержался — воспитывали так.

До сих пор не могу отойти от встречи с Джамалом. У него очень непростая жизнь последние двадцать лет, он за три минуты рассказал мне свою историю, и у меня было только одно желание, которое я тут же и осуществил: я обхватил голову руками со словами: «Боже мой! И как ты ещё жив остался?!» А он жив, по-житейски силён и даже спокоен. Когда мы встретились, он уже минут через десять забыл о том, что я известный писатель и артист, вёл себя по отношению ко мне покровительственно, как когда-то на службе, где всегда старался меня оберегать, ощущая себя большим, сильным, умным и знающим жизнь, а меня — странным, чувствительным и не очень приспособленным к этой самой жизни. Он не знает, что я про него писал, и я думаю, что ему не нужно этого знать, во всяком случае, я не стал ему об этом рассказывать. Зачем? Он человек по-настоящему застенчивый, еще застесняется. Но уж точно не возгордится, так что пусть будет всё как есть.

Когда бродил у руин тех зданий и казарм на Русском острове, увидел одну картинку, которая украшала стену нашего ротного помещения. Рисовал её очень маленького роста армянин. Не помню, как его звали. Работал он над своим шедевром долго, нарочно тянул время. Видно, что после создания «фреска» не раз обновлялась, там даже появились какие-то другие детали. Но на борту корабля хорошо виден номер: 085. Это он специально написал год создания шедевра. Облетает фреска, и стена скоро рухнет. Должен сказать, что в этом исчезающем состоянии картина выглядит лучше, чем когда была новая, в ней даже появился какой-то потаённый художественный смысл (улыбка).

Наша седьмая рота была ротой минёров и торпедистов. Сейчас невозможно себе представить, что стены были покрашены свеженькой краской и всё было практически стерильно чисто. Мне не жалко. Просто прошло всего двадцать лет. Как же это греки так строили, что у них хоть и обвалилось всё, но колонны стоят, да так, будто их специально для того, чтобы превратить в руины, и делали. А тут раз — за двадцать лет — и руины совсем не живописные. А как же мы их драили! Какой тщательный и идеальный порядок наводили! Собственно, практически ничем другим и не занимались. Только драили, мели, скоблили — а тут на тебе.

Скоро поеду играть концерт с «Бигуди» на радио «Серебряный дождь». Давненько не играли, буду делать это с большим удовольствием. Правда, жаль, что всё будет происходить в студии. Уж очень я люблю играть концерты на настоящей сцене. И чем больше народу, тем лучше. Вот тогда я, конечно, даю рок-н-ролла. То есть… в смысле… прыгаю, скачу (улыбка). А в студии, небось, не потянет скакать. Но — посмотрим.

Очень рекомендую тихонечко и скромно бороться с глупостью и ленью на местах (улыбка).

Сегодня первый день лета, которое началось лично для меня. Вчера вернулся домой, а сегодня первый день без переездов и спектаклей. И до середины сентября на сцену ни-ни. 21-го, в субботу, сыграл последний в этом сезоне спектакль, «ОдноврЕмЕнно» — в Севастополе. Играл в состоянии совершенной усталости и от этого — дикого куража. Когда сильно устаю, плохо ощущаю время на сцене. Обычно ориентируюсь довольно точно, а тут спектакль, рассчитанный на час пятьдесят, играл два двадцать. Не заметил дополнительного получаса (улыбка). Но зрители выдержали, слава богу. А когда вышел со сцены, силы покинули меня совершенно. Потом город бесновался от футбола, запускал салюты по случаю каждого гола, все были преисполнены радости, а я и хотел порадоваться, да сил не было. Сидел, пил чай.

И вот впереди лето… И его срочно нужно планировать, потому что летом жалко каждый день. Хочется просто валяться дома, да начинает грызть тревога, что вот, можно бы поехать за город, что надо позагорать, сделать что-то летнее, полезное для здоровья, а главное — надо ОТДЫХАТЬ.

А до сегодняшнего дня лето как бы обтекало меня. Провёл три дня в Одессе, четыре в Севастополе, и даже не удалось подойти к морю или выйти на пляж. Было ощущение, будто я в скафандре. Все кругом летние, весёлые, шумные, отдыхающие… А я в скафандре. Нет, не люблю я ездить летом и играть спектакли в местах курортных или околокурортных. Постараюсь больше не приезжать в такое время со спектаклями в эти города, а то возникает острое ощущение утекающего сквозь пальцы лета. Оно и так утечёт сквозь пальцы, ничего не поделаешь (улыбка), но лучше не ездить работать туда, где все отдыхают.

Всегда был в Одессе либо в конце апреля, либо в мае, а то и в сентябре. С первого раза влюбился в город, почувствовал особую атмосферу, ощутил уклад и ритм. А летом мне Одесса не понравилась, летом здесь не видно одесситов. Очень много молодых, пузатых украинских «бизнесменов» в белых брюках, длинноносых, дырчатых, лыжеподобных туфлях, с чехлами мобильных телефонов на поясе и барсетками в руках. Они ходят по Одессе небольшими группами, беззастенчиво и липко рассматривают местных и приезжих барышень, при этом немножко разводят руки в стороны, будто мощная мускулатура мешает им опустить их вдоль туловища. Все они одинаково стрижены и одинаково карикатурны. В городе Сочи таких полно российского производства, и в Ялте их много. Но с Одессой они контрастируют, Одесса подчёркивает их нелепость. Не поеду больше в Одессу летом. Поеду в мае или сентябре, когда погода уже нежна и город наполнен своими жителями.

Есть пара хороших эпизодов про Севастополь, но это в следующем тексте.

С удовольствием выполню просьбы из тех городов, где были завершающие тур спектакли. С огромной радостью сыграли «Планету» в Днепропетровске. Огромный зал оперного театра был забит зрителями, это — уже само по себе радость. «Планета» спектакль очень городской и не так остро проходит в городах, где жизнь идет вяло и сонно. Не буду их называть. Зато там, где городская жизнь бурлит, в городах, где есть амбиции, есть активные, пусть часто даже бессмысленные движение и пульсация, он проходит мощно. Днепропетровск город с сильными амбициями, это очень чувствуется. Из российских городов по уровню амбиций его можно, пожалуй, сравнить с Екатеринбургом.

А ещё Днепропетровск встретил нас пушечной грозой, какая бывает только в начале лета. Гром был такой, что срабатывали сигнализации на машинах. Это очень шло городу, на который вначале обрушился ливень, а потом вдарило солнце, и все шли вымокшие, весёлые, а многие босиком.

Правда, в театре было так жарко и душно, что к концу спектакля я уже не понимал, что происходит. У меня настолько пересох весь речевой аппарат, что я страшно сорвал голос, и следующий спектакль, в Запорожье, играл практически без голоса. Были выставлены дополнительные микрофоны, пришлось перед спектаклем делать инъекцию гидрокортизона, но голос всё равно едва звучал. Если бы не потрясающая поддержка публики, не знаю, как бы доиграл. В Запорожье получил рекордное за этот год количество цветов, в гостинице даже не нашлось достаточно ваз, чтобы все поставить. Пришлось использовать пару вёдер. И хотя город я так и не увидел, он для меня уж точно один из любимых городов на моей гастрольной карте.

В Симферополе играл впервые. У него в Крыму незавидное положение: все сюда прилетают или приезжают только за тем, чтобы разъехаться в разных направлениях к морю. По пути из Севастополя в Симферополь вдруг остро захотел черешни, купил полведра и с жадностью съел в гримёрной перед спектаклем: остановиться было невозможно. Самое обидное, что вкус при этом ощущаешь первые десять-пятнадцать ягод, и дальше ешь уже по неудержимой инерции (улыбка).

На юге со спектаклями так: заходишь в театр при свете яркого солнца и затихающей жаре, а выходишь в тёмную густую тьму, как будто во время твоего выступления свет в мире выключили. Публика в Симферополе отличная, южная, шумная, но телефонных звонков практически не было. Так, самую малость. И сидел ещё по центру в первом ряду крайне неулыбчивый парень лет тридцати пяти, который явно пришёл с предвзятым мнением и всем своим видом показывал: «Ну давай! Что ты тут мне расскажешь, чего я не знаю?» Было такое ощущение, что он по окончании спектакля собирается выставить мне оценки, как в фигурном катании или в КВНе, причём оценки невысокие. У него единственного в зале было каменное лицо. И тогда я направил на него усиленную и напряжённую энергию. Думал про себя: «Ну ведь сломаю, надо сломать, надо помочь человеку порадоваться». И на эпизоде с портфелем он сломался, улыбнулся и даже сдержанно посмеялся. А на эпизоде про Новый год, видимо, махнул рукой на собственные предубеждения и смеялся в голос. Это была наша общая победа. Если я находку таких зрителей в зале, я часто устраиваю такую Никому кроме нас, не видную борьбу. В общем-то это борьба за радость, и победить удаётся не всегда, но часто.

А в Днепропетровске был один курьёз. Прямо в середине спектакля «Планета» в зал вошел мужик, по виду либо охранник, либо водитель и, не обращая на сцену никакого внимания и, скорее всего, даже не видя, что происходит, громко топая, прошёл через весь зал к первому ряду. В руках у него был большой букет прекрасных кремовых роз в сильно шелестящей обёртке. Он этим букетом шелестел так, что перекрыл мой голос. Подойдя к первому ряду, он отдал букет двум молодым женщинам и парню. И, спокойно топая, удалился из зала, громко закрыв за собой дверь. Я приостановил спектакль и поинтересовался: «А эти цветы для меня?» Компания смутилась и замахала руками, мол, нет, не для меня. «А кому, — спросил я, — вам?» Барышня закивала. Тогда я сказал: «Но тот человек, который принёс цветы, явно не дотягивает до вашего поклонника. Он что, ваш охранник или водитель?» Ребята махали руками, но это были уже непонятные жесты. Тогда я их спросил: «Скажите, а вам еду и напитки случайно так же не принесут?» Зал очень веселился, спектакль продолжился, а потом этот букет был подарен Ане Дубровской, так что все остались довольны. И я уверен, что больше они своего водителя или охранника за цветами во время спектакля посылать не будут.

Сегодня вся страна будет сильно переживать: грядёт футбол. Ничего не буду сейчас по этому поводу говорить и вас прошу этого не делать, а то накаркаем.

О футболе говорить не буду. Мне сложно поддерживать эту тему, поскольку я не в вопросе. Жаль, конечно, что праздник мог длиться дольше, но праздник всё-таки был, и это главное.

Тем, кто пишет из неведомых или ведомых мне украинских городов по-украински: если будете писать по-украински, я буду удалять ваши комментарии. Не потому, что мне не нравится язык, он мне нравится, но я его не понимаю. Если вы можете читать по-русски, значит, вы можете отвечать мне соответственно. Из Армении, Грузии, Литвы и Эстонии мне не пишут на родных языках. Кстати, в среду полечу в Тбилиси, потому что до невозможности соскучился по городу и друзьям. В Тбилиси, сколько бы людей ни было в компании, если в этой компании есть хоть один не говорящий по-грузински человек, все даже между собой будут говорить по-русски, — из простой вежливости и гостеприимства. И там никому об этом не надо напоминать или об этом просить. А тут вы пишете мне по-украински, и я даже не понимаю, доброжелательно вы написали или нет. Это же отдельный язык, а я его не знаю, и не обязан знать. Спасибо. Прошу, без истерик и подозрений в шовинизме (улыбка).

Теперь о Севастополе. Ох, какой же это прекрасный город! Его сейчас в самых основных местах подреставрировали, и он со стороны моря выглядит вообще белоснежным. В этом городе много благородства и достоинства. И хотя его состояние очень далеко от совершенства, я сейчас не об этом. В Севастополе есть свой особенный, достойный мотив, и на его фоне очень заметны глупость и суетливость.

После спектакля мы сидели большой компанией во дворике заведения под названием «Гелиос», рядом с красивым зданием матросского клуба, над красивой бухтой, где много кораблей, доки, военные тральщики. Ночью на кораблях горят огни, и воздух там невероятный. Мы сидели, выпивали простецкое крымское шампанское, стреляли пластмассовыми пробками в небо. И вдруг подъехала машина — совсем впритык к заведению, туда, где машины не ставят. Это был небольшой двухместный кабриолет «Мерседес» решительно чёрного цвета, надраенный и наполированный до невозможности и с киевскими номерами. Из него вышли два парня лет тридцати пяти, во всём белом, оба небольшого роста даже по сравнению со мной. Видно было, что они ощущают себя очень мускулистыми. Парни вышли, обвели всех невидящими глазами и медленно прошествовали внутрь заведения. Как только они скрылись из виду, все, кто был во дворике, весело посмеялись, мы в том числе. Смеялись и молодые девчонки, в расчёте на которых эта машина, наверное, и покупалась. Уж больно карикатурно вели себя эти мачо днепровского розлива. Посмеявшись, мы забыли о них, но эти парни вскоре дали нам новый повод: они приводили из заведения к машине девушек, позволяли им посидеть в салоне и сфотографироваться. И каждый раз обводили пространство невидящими глазами. А потом одна из тех, что сидели в машине, подошла ко мне и, слегка пьяненькая, сказала: «Знаете, Евгений, мы были у вас сегодня на спектакле. Вы про нас плохо не думайте, нам эти два деятеля не нужны. Просто у нас деньги уже кончились, мы с ними сейчас выпьем и пойдём домой. У них всё равно в этой дурацкой машине только два места. И не лень же было на ней ехать так далеко!» Я подумал: «Хороший город Севастополь. Не просто его взять».

Мы сидели тогда так до рассвета и встретили первые лучи. А утром в «Гелиос» приехали два хороших парня. Как я понял, киевские ди-джеи. Один высокий, другой маленький и толстенький, заехали попить утреннего чаю и стали играть свою музыку, совершенно бесплатно и для совсем немногих людей, уже при утреннем свете. Кто-то танцевал, и всем было хорошо. Толстенький ди-джей спросил меня, видел ли я последний концерт Стиви Уандера. Я сказал, что не видел. Он сказал, что Стиви Уандер тоже его не видел. Мы посмеялись, и я поехал по утреннему городу спать. А два деятеля на своем «Мерседесе» уехали несолоно хлебавши. Так им и надо.

А в Париже я видел однажды такую сцену… Была хорошая погода, я сидел в кафе на Трокадеро. Рядом со мной сидела совершенно парижская пара, парень и девушка. И по одежде, и по повадкам, и по тому, как говорили, они были стопроцентные парижане. Парень сидел ко мне спиной, а девушку я видел. Смуглая, с острым лицом, хорошенькая. Мимо проходил дядька, который предлагал цветы: розы. Ну, это обычное дело. Парень, куря сигарету, подозвал его, купил одну розу, протянул её девушке и тут же получил ха-а-а-рошую пощёчину. Звонкую такую! Девушка встала и пошла.

Перешла через улицу и остановилась прикурить. Мне стало интересно, отчего все так произошло, я подбежал к ней и спросил по-английски, что случилось. И она спокойно ответила, что если он (тот парень) хотел ей подарить цветы, он купил бы их заранее. А вот так вот, походя, щёлкнув пальцем, не вынимая изо рта сигареты, воспользовавшись случаем, вспомнить про цветы, когда их буквально поднесли к столику… Короче, она сказала, что это для неё оскорбительно, а парень — придурок и зануда. И так, по ходу, цветы дарить женщинам нельзя. Я сказал ей, что она очень классная и что я обязательно подумаю над тем, что она сказала. Знаете, до сих пор думаю (улыбка). А те парни на «Мерседесе» как-нибудь непременно нарвутся на такую женщину.

P.S. Пожалуйста, встревоженные темой украинского языка люди, не обижайтесь, мне нравится украинский язык, но я его не понимаю. Я сегодня говорил решительно о другом. Люблю своих украинских зрителей и Украину в целом.