"Кнут Гамсун (Педерсен). Странник играет под сурдинку" - читать интересную книгу автора

Теперь он здесь.
Мы поздоровались, присели на кучу бревен и потолковали о том, о сем, мы
наперебой спрашивали и отвечали. А тем временем стало уже слишком поздно,
чтобы продолжать работу, мы поднялись и прошли немного вверх по реке - до
того места, где Гринхусен соорудил для себя бревенчатую хижину. Мы
заползли в нее, развели огонь, сварили кофе, подзакусили. Потом мы
выбрались на волю и, развалясь среди вереска, раскурили свои трубки.
Гринхусен постарел, он совсем сдал за эти годы, так же как и я, и не желал
теперь даже вспоминать о нашем развеселом молодом житье, когда мы с ним
отплясывали ночи напролет. И его-то называли некогда рыжим волком. Да,
укатали сивку крутые горки. Он даже улыбаться отвык. Будь у меня при себе
выпивка, он, может, и повеселел бы, но выпивки не было.
В молодые годы Гринхусен был своенравный и упрямый, теперь он стал
уступчивый и тупой. Что ему ни скажи, он неизменно отвечает: "Вполне может
быть!" или: "Твоя правда!" Но отвечал он так не потому, что разделял мое
мнение, а потому, что жизнь его пообломала. Словом, встреча оказалась не
из приятных, всех нас с годами обламывает жизнь!
Дни, конечное дело, идут себе помаленьку, сегодня как вчера, да только сам
он уже не тот, рассказывал Гринхусен, за последнее время он заработал
ревматизм, и грудь чего-то побаливает - сердце не в порядке. Но, покуда
инженер Лассен дает ему работу, жить еще можно, реку он знает теперь как
свои пять пальцев, а ночует, когда тепло, в этой хижине. И с одеждой
хлопот нет - штаны да куртка, что зимой, что летом. Прошлый год к нему
привалила большая удача, продолжал Гринхусен, он нашел бесхозную овцу. Где
нашел, уж не в лесу ли? Да нет, прямо здесь,- и Гринхусен ткнул пальцем
куда-то вверх по реке. После этой находки у него всю зиму к обеду бывала
по воскресеньям свежая убоина. Еще у него есть родня в Америке, женатые
дети, и устроились они там как дай бог всякому, только ему от этого проку
нет. На первых порах они высылали кой-какую малость, потом перестали,
почитай уже два года он не получал от них ни строчки. Вот каково им с
женой приходится на старости лет.
Гринхусен погрузился в раздумье.
Из лесу и с реки доносится неумолчный шум, будто овеществленное Ничто,
разбившись на мириады частиц, протекает мимо нас. Здесь нет ни птиц, ни
зверья, но, приподняв камень, я замечаю под ним какую-то живность. "Как ты
думаешь, чем живет вся эта мелочь?" - спрашиваю я. "Какая такая мелочь? -
интересуется Гринхусен.- Ах, эти-то! Это же просто муравьи". "Нет,-
объясняю я,- это такие жуки. Если его положить на кусок дерна, а сверху
придавить камнем, он все равно будет жить".
Гринхусен отвечает:
- Вполне может быть!
Но видно, что он пропустил мои слова мимо ушей.
И тогда я продолжаю развивать свою мысль уже для себя: но сунь под тот же
камень муравья, и немного спустя там не останется ни одного жука.
Лес шумит, и река шумит по-прежнему. Это одна вечность приходит в согласие
с другой вечностью. А бури и громы означают, что вечности вступили в войну.
- Да, так оно и есть,- нарушает молчание Гринхусен,- четырнадцатого
августа как раз исполнится два года с последнего письма от Олеа, в нем еще
была отличная фотография. Олеа живет в Дакоте, так, кажется, шикарная
фотография, а загнать я ее так и не сумел. Бог даст все еще уладится,-