"Александр Грищенко. Вспять " - читать интересную книгу автора

сплавляли по рекам далеко за моря и пустыни. А он их не любил. И деревья
тоже.
Некоторые деревья так сильно укоренились в том времени, что не
замечали, как Земля вращается. Потому, когда Земля начинала вращаться,
деревья эти не вращались вместе с ней. Так и сползали с тротуаров на
проезжую часть. Иногда ждали, когда дерево переползет дорогу, и не рубили
его. Но чаще всего приходилось рубить. Потому что на другой стороне дороги
стояли дома и деревья, которые не замечали, как Земля вращается, могли дома
разломать.
А бетонные столбы даже опережали вращение Земли. Им все казалось, что
Земля вращается слишком медленно. Но самим вращаться у них не было никаких
сил. Так и оставались они на том месте, куда их воткнули.
Вот и стоял у нас перед окнами бетонный столб с фонарем. И мы знали,
что он не сдвинется со своего места. Не упадет. И не разобьет наше окно, не
искорежит решетки. И осколки стекла и пыльные куски бетона не повалятся на
мой рабочий стол. Мой любимый стол. Стол, которого больше нет. Вернее,
где-то есть, но я не знаю, где. И знать не хочу. А раньше, когда меня не
было, он был мамин. И жил в квартире у бабушки, маминой мамы. И переселился
к нам в комнату, чтобы можно было в нем прятать кучу интересных и скучных
вещей. Самые интересные я хранил в большом ящике, который с трудом
выдвигался, упираясь мне в живот.
Слева один над другим нависали четыре выдвинутых ящика поменьше. В
самом верхнем увесистой стопкой лежали школьные тетради. Под ним - учебники.
Еще ниже - коробки с гуашью, акварелью и грязными палитрами. В самом
последнем ящике - не помню что. Всякая всячина, не относящаяся к учебе и,
может быть, даже к умственной работе не относящаяся, то есть что-то
настолько странное и ненужное (но все-таки зачем-то нужное), что имени тому
содержимому не было, и вообще того ящика не было, если не учитывать
неопровержимого факта, что я отчетливо помню: ящик-то сам по себе был и то,
что я складывал за этот ящик, - тоже было, а именно: черновики потрясающе
корявых и божественных в своем убожестве любовных посланий в стихах,
переполненных то гневливым, то нежным словом "О!", а то и проклинаемым
именем более успешного лжесоперника, которого в действительности не
существовало и не живало на этом свете, не хаживало по городу и не браживало
в мыслях неблагодарной избранницы благородного моего сердца. А сердце -
уменьшалось, сжималось в комок. Сначала оно было размером с голову, а еще
раньше - размером с надутую щеку, с кулак, со свернутый в кожистый пельмень
ухо и так далее. Никто не скажет точно, когда оно начало быть. Тогда же,
когда никто не знает, оно и застучало. Но я это услышал одним из последних.
Над столом, на стене, вечно перед моими глазами висела бумажная карта
пустынь и гор, над которыми владычествовал хозяин города. Много было городов
на той карте, мало рек. Две большие. Обнимая с двух сторон пустыню, сбегали
они с гор и, отдышавшись, спокойно текли в сторону моря. Да моря и не было
уже. А реки все равно текли.
Поверхность стола накрывалась листом полупрозрачного пластика. Под него
можно было подложить календарь, фотографию мамы, расписание уроков и
репродукцию цветастой картины. Все это заваливалось кучами книг, тетрадей,
бумаг, карандашными огрызками, шариковыми ручками. Только медицинский стакан
темно-рыжего стекла стоял нетронутым. И пылился. И набитые в него кисти,
карандаши, ручки и перья - тоже пылились. Кончики кистей шевелились от