"Рок-н-ролл под кремлем. Книга 3. Спасти шпиона" - читать интересную книгу автора (Корецкий Данил Аркадьевич)

18.34.

Воздух свеж и чист, даже вроде пахнет хвоей. Вполне может быть - тут много елей. Интересно, их удобряют чем-нибудь?

Дальше откладывать нельзя.

- Ну что, малышка, пойдем?

- Я чувствую себя, как маленькая девочка в сочельник, - сказала Анна, разглядывая поток веселых нарядных людей, огибающий их и вливающийся в главный вход дворца. Пара наблюдателей остановилась на нижних ступеньках, делая вид, будто поджидает кого-то.

- Вот сейчас откроются двери в гостиной - а там елка с подарками!…

- Елка - это ладно. А неожиданных подарков я не люблю, - буркнул Лернер.

Они вошли в мраморный вестибюль, спустились на цокольный этаж и сдали одежду в гардероб. Потом вышли в фойе и по обычаю московской публики подошли к огромному зеркалу, чтобы привести в порядок одежду и прически. А заодно убедиться, на месте ли «хвосты».

Наблюдатели были на месте; избавившись от верхней одежды, они оказались гораздо старше, чем показались вначале. Однако и кавалер в неновом синем костюме, и потертая жизнью женщина в балахонистом платье с вышитым лифом - Анна со своей улыбочкой тут же окрестила их «Ромео» и «Джульеттой» - имели явно парадный вид, а дама даже туфлями запаслась и переобулась, - значит, о походе «объектов» в театр знали заранее. Ну да никто и не делал из этого особого секрета.

- У тебя вид, будто бросишься сейчас на кого-нибудь, - сказала Анна, не переставая улыбаться. - Рассказывай мне что-нибудь, не молчи.

Лернер просеивал глазами вползающую в фойе толпу. Он нервничал все сильнее. Хондерс и Ковальски к этому времени должны были находиться здесь. Они путешествуют в составе большой туристической группы, а все группы во избежание случайностей доставляют на место за тридцать пять-сорок минут до начала представления, не позже. Чаще даже раньше. К тому же они - единственная пара, у которой не должно быть персональных наблюдателей. Если бы они вдруг появились, для Лернера это был бы знак, что произошла утечка информации и операция под угрозой. Но Хондерс и Ковальски попросту не пришли в назначенное время - черт-те что! Может, по каким-то причинам задержалась вся группа? Или что-то случилось? Например, автобус перевернулся на скользкой дороге… Или застрял в пробке. Или… Можно ломать голову, выдвигать разные предположения, но толку в этом не было никакого.

Их не было. Не Мэри Бинтли, заметьте, не та Бинтли, которая умудряется опаздывать всегда и всюду, - опаздывали самые организованные - Иза и Роберт…

- О чем бы тебе хотелось услышать, дорогая? - произнес Лернер самым светским тоном.

- Ну-у… Ты же у нас эксперт по всякой классике. Расскажи мне про этот балет. Представь, что я простая деревенская девушка, спустившаяся с гор Колорадо.

- Ты не похожа на деревенскую девушку. Для этого у тебя слишком нежная кожа на руках и ногах.

- Не заигрывай. Сейчас не время для комплиментов.

- Ладно. Ты на чьей стороне - Монтекки или Капулетти?

- А Ромео кто?

- Монтекки.

- Тогда я за Капулетти.

В этот момент Лернер заметил Зенита. Нет, сперва его супругу. Так или иначе, Мигуновы сразу обращали на себя внимание: беличье манто Светланы с мастерски выложенным из кусочков меха рисунком птицы, апельсинового оттенка сапожки оленьей кожи, блестящие темно-каштановые волосы под сдвинутым набок рыжим беличьим беретом… а в качестве дополнения - элегантнейшее пальто Мигунова цвета маренго, черно-белый шарф, эпатирующая черная фуражка «капитанского» фасона и каплевидные очки со стеклами «хамелеон». Наряды балансировали между тонкими изысками Кристиана Диора и разухабистостью стиля купцов Демидовых; лишь холодная красота Светланы и светская небрежность Сергея удерживали их на этой грани. Но это охватывалось замыслом Дирижера. Лернер улыбнулся. Инструкция выполнена четко: не заметить эту пару было невозможно. Они прошли сквозь толпу, легко и естественно, как скользит расческа по мокрым волосам. Многие мужчины и женщины оборачивались вслед экстравагантной паре.

В нескольких метрах от Зенитов, даже не изображая конспиративности, неотступно следовали двое мужчин - один поплотнее, пошире в плечах, другой помельче. Лернер, не особо задумываясь, присвоил им клички Сало и Шпинат.

Мигуновы направились к лестнице, ведущей вниз, в гардероб. Грант и Анна стали на эскалатор и поднялись на второй ярус, чтобы иметь возможность наблюдать за фойе сверху.

- На входе, - негромко предупредила Анна.

Верно. Мэри Бинтли и Фил Монроуз. Мэри не опоздала - видно, ей это стоило невероятных усилий. Черное пальто до пят, скромная шляпка из черного бархата. На голове Фила красуется необычайно популярное среди московских джентльменов кепи, вокруг шеи - шарф «Миссони» в узкую продольную полоску различных оттенков коричневого цвета. Неплохо, если учесть, что до сих пор любимой одеждой Монроуза были брезентовые джинсы и куртки-«косухи».

Эта пара тоже отправилась в гардероб. Их старший наблюдатель - невысокий щекастый мужчина в ондатровой шапке, покрутился у зеркала и пошел следом. Конечно, через несколько минут он снимет и шапку, и пальто, но для Лернера он так и останется Грызуном. Второй наблюдатель - моложавый, худой, с нервным лицом - конечно, Мальчик.

- Поразительно, до чего они любят наряжаться.

Анна задумчиво смотрела вниз, опираясь локтями на перила.

- Я имею в виду русских. На улице они все какие-то одинаковые, будто казенная мебель в чехлах. А приходят сюда, снимают свои жутко дорогие шубы - и такое впечатление, будто ты на балу в честь английской королевы. Сплошные Гогенцоллерны, Стюарты и Бурбоны. В самом деле - сказка… Слушай, я смотрю вон на ту красотку в зеленом - как ты думаешь, эти побрякушки на шее и в ушах - это все настоящее?

Лернер нехотя повернул голову в ту сторону.

- Да, - коротко ответил он. - У них это называется «богатый внутренний мир».

В поле зрения снова появились Мигуновы. Сергей в темном, почти черном костюме, где едва проблескивает тонкая серая нить. Белая сорочка, яркий красный галстук. На Светлане черное с серебром короткое платье и кофточка-безрукавка в тон. На шее - золотое, с камнями, ожерелье, подчеркивающее безукоризненный рисунок шеи. Через плечо - изящная сумочка на длинном ремешке. Она закрывается на «молнию», вдобавок сверху перехватывается кожаным язычком, который может быть заперт на висящий здесь же небольшой замочек. Если верить приметам московского полусвета, сумочка характеризует свою хозяйку, как даму исключительно добродетельную и недоступную. Но Лернер не знал этих примет.

«Удивительная женщина, - подумал Грант. - Есть в ней какая-то изюминка… Ради такой Зенит мог продаться хоть ЦРУ, хоть самому черту!» Слабость, конечно, но такие слабости тысячи лет успешно используют и дьявол, и все разведки мира… А ведь в случае провала операции уже через несколько часов супруга Зенита, вместе со своей прекрасной шеей и всем остальным, может оказаться в глухой камере лефортовской тюрьмы. Или у нее в ожерелье имеется тайник с дозой цианистого калия?

В нескольких шагах за Мигуновыми неторопливо двигалась их замена. Монроуз был облачен в синий блейзер с золотыми пуговицами, который никоим образом не подходил к лаковым черным туфлям и черным брюкам в легкую серую полоску. Расстегнутый ворот белой сорочки дополнял облик разгильдяя, окончательно придавая ему расхристанный вид. Бинтли, в отличие от Изабеллы Хондерс, одета очень строго: длинное черно-серебристое шелковое платье и черная кофточка. Кокетливую шляпку из черного бархата она оставила на голове, что придавало ей некоторую пикантность. Специально перекрашенные темно-каштановые волосы были собраны ракушкой на затылке, открывая белую, словно мраморную шею.

Не хватало еще одной пары. А, вот и они!

- Ну, наконец-то… - с облегчением произнес Лернер.

В фойе ввалилась большая группа галдящих американцев. Хотя их средний возраст переваливал за пятьдесят, они были в обсыпанных снегом ярких, подростковых расцветок, пуховиках и шарфах, в легкомысленных джинсах, в каких-то дурацких кепочках и купленных на Черкизовском экзотических шапках ushanka. Лернеру необязательно было слышать их речь, чтобы догадаться, что перед ним дорогие соотечественники.

Изу и Роберта он заметил сразу - они были одеты более строго, по-европейски, к тому же женщина выглядела очень бледной - ей явно нездоровилось. Когда Иза разделась, на ней оказалось черное вечернее платье, открывающее плечи и спину. В руке она несла пластиковый пакет с надписью «Отель „Космос“». Роберт одет в строгий темный костюм с едва заметной серой полоской - точно такой, как у Мигунова, и из той же ткани, что брюки Монроуза. В руке он тоже держал пакет из бутика «Армани».

Конечно, трудно представить посетителей Венской оперы, парижской «Опера Гарнье» или лондонского «Ковент Гарден» с набитыми пакетами. Но суматошный московский образ жизни и безалаберный московский стиль такие вольности вполне допускали, а гости русской столицы этим пользовались и быстро перенимали дурные привычки.

«Что ж, похоже, все готово. С Богом!» - Лернер осторожно оглянулся. «Ромео» и «Джульетта» с преувеличенным вниманием изучали программку у соседней колонны. В эту минуту верхние секции гигантской люстры, освещавшей фойе, стали постепенно гаснуть, деликатно приглашая публику занять места в зале.

- Нам пора. Идем. - Лернер взял Анну за прохладную руку и повел к лестнице.

Кресла в партере зрительного зала были сгруппированы в шестнадцать небольших секций. Восемь центральных составляли середину и по четыре - левую и правую части. Лернер и Анна заняли места в двенадцатом ряду центральной секции, Грант осмотрелся.

Позади них в семнадцатом ряду сидели Мигуновы. Сергей что-то шептал на ухо супруге, его модные дымчатые очки от Гуччи загадочно поблескивали. Броская красавица Светлана слушала, наклонив голову, но разговора не поддерживала. Через проход справа в пятнадцатом ряду устроились Фил Монроуз и Мэри Бинтли. Мэри, подняв голову и придерживая шляпку, чуть развернулась и рассматривала в театральный бинокль правую часть амфитеатра, Фил сидел, сползши чуть не на спину, и, сцепив перед лицом ладони, сосредоточенно крутил большими пальцами - в такой позе он, наверное, смотрит дома свой любимый бейсбол по телевизору. Похоже, ему здорово не хватало банки пива в руке.

Из оркестровой ямы доносился рассеянный сумбур звуков: мягко били в грудь низкие фаготы и тубы, мурлыкали, стремительно взбираясь вверх по лестницам арпеджио, кларнеты, настороженно покрякивали гобои. Музыканты разогревали инструменты, шелестели партитурами и ждали прихода дирижера и поднятия занавеса.

Участники «Рок-н-ролла» находились в том же состоянии сосредоточенного ожидания. Правда, их Дирижер был на месте.

Фил Монроуз - безусловно, медный духовой инструмент, что-то вроде тромбона. Тромбонисты в оперном оркестре - это своего рода автомеханики в посольстве: кровь с молоком, всегда кучкуются на «камчатке», никогда не солируют и не мозолят глаза, тихонько посмеиваются над остальными «гуманитариями».

Мэри Бинтли - тоже медь, металл. Так отстаивать свое право опаздывать везде и всюду может только сильный и в то же время поэтичный инструмент. Валторна? Пожалуй, да. Охотничий рожок заблудившегося в трех соснах.

Роберт и Изабелла - из деревянной духовой секции, духодеры славятся своей дисциплинированностью. Роберт - мощный и мягкий контрафагот, Иза - кларнет, гибкий и подвижный - хотя такая, какой увидел ее Лернер сегодня, она больше похожа на прихрамывающий гобой.

Н у, Зенит с супругой - это скрипки, без всякого сомнения. Причем первые скрипки. От их игры сегодня зависит буквально все.

- Иза и Роберт опять задерживаются, - сказал Лернер, рассматривая шумную компанию американцев, появившуюся в зале.

- Все будет хорошо. Не волнуйся. - Анна накрыла его ладонь своей маленькой рукой.

Анна. Нежная. Точная. Как… Нет, хватит. Лернеру наскучили эти параллели. Пусть в руководстве ЦРУ что угод- но говорят о его страсти к комбинированию, игре и классической музыке, но в такие минуты Лернеру хочется одного: чтобы операция удалась любой ценой. Без всяких изысков и прелестей, без хромых гобоев и заблудившихся валторн. Пусть стучит один-единственный барабан, стучит, стучит, главное, чтобы под его стук нужные люди оказались в нужном месте. И больше ничего.

Шум в зале поутих, раздались аплодисменты - появился дирижер. Свет в зале стал постепенно гаснуть.

В числе последних зрителей в зал прошли Роберт и Иза. Они заняли свои места в правой части центрального сектора - восьмой ряд.

Лернер выдохнул с облегчением: вся группа на местах. Она растворена среди сотен зрителей, поэтому не бросаются в глаза ни сходство тканей, фасонов и покроев одежды, ни совпадение комплекций, размеров ног и десятков других деталей. Незнакомого человека в толпе редко выделяют по признакам внешности, чаще - по броским приметам, запоминающимся деталям одежды и привлекающим внимание аксессуарам. Четыре очаровательные женщины и четверо мужчин в разных концах партера, не похожи друг на друга. Но Дирижер продумал все таким образом, что если место первой скрипки займет валторна, то это заметят далеко не сразу.

…Оркестр отыграл вступление. Занавес раздвинулся. Среди картонных декораций утренней Вероны загулявшие Ромео с Меркуцио в танце возвращаются домой и встречают танцующих Тибальта с друзьями…

Лернер смотрел рассеянно, задумавшись еще об одном игроке своего оркестра. Он его не инструктировал и даже никогда не видел, как, впрочем, и другие участники операции. Но если он не появится, то «Рок-н-ролл» сорвется, и, просмотрев спектакль, они просто разойдутся по своим отелям.

А путь этого неизвестного гораздо более тернист, чем у всех остальных. В эти минуты, когда на сцене князь Вероны встает между двумя ощетинившимися клинками компаниями, а в зале все удобно сидят в мягких креслах, дышат ароматами дорогого парфюма и наслаждаются спектаклем, он движется к Кремлевскому дворцу где-то глубоко под землей, в грязи и смраде канализационных стоков. И от него зависит очень и очень многое. Если не все.

Состав преодолел половину пути между «Курской» и «Площадью Революции», заглубляясь под небольшим углом в московские недра. Свет фар, до этой минуты привычно оглаживавший рельсы и щербатую кишку тоннеля, вдруг высветил далеко впереди нечто необычное. Нечто такое, чего тут быть заведомо не могло. Какая-то тень и короткий, как укол, сдвоенный блик. Как глаза кошки на ночном шоссе. Алимов выругался и чуть сбавил ход.

Он двенадцать лет гоняет составы по Арбатско-Покровской линии. Правая рука на кране, левая на контроллере, семь стареньких вагонов-«ежиков» послушно катятся следом, под завязку наполненные пассажирами. То ли день, то ли ночь - машинисту все равно, под землей луна не восходит и солнце не садится. Попервоначалу казалось - трудно. Одна Щелковская чего стоит: ад кромешный, людская каша. Но с годами становилось только хуже, так что старые времена Алимов вспоминает тепло. А теперешние - ненавидит. Теперь вседозволенность. На днях два перепивших засранца на перегоне между Чеховской и Боровицкой вскрыли кабину машиниста в последнем вагоне, забрались туда и стали крутить контроллер. Если б автоматика не пришла на выручку - состав как пить дать сошел бы с рельсов. А ведь это Серпуховская линия, там в любое время суток напряженка такая, что нам на Арбатской и не снилось… И это только одно происшествие из десятков и сотен - крупных и мелких, которые случаются здесь каждый месяц.

Так что Алимов почти не сомневался: за этим бликом на глухом перегоне кроется какая-то очередная пакость. Он напрягся и немного сбавил скорость.

И отчетливо рассмотрел выдвинувшуюся из ниши вентиляционного тоннеля маленькую темную фигурку… Ребенок?! Не может быть! Как он сюда попал? Неужели заблудился?

Резкий протяжный гудок разнесся в замкнутом пространстве тоннеля. Уа-аааа-а! Иногда дети появляются на рельсах, на открытых перегонах: подложить на рельс гвоздь, монету или петарду и посмотреть, что из этого выйдет. Но под землю они еще никогда не забредали… Гудок наполнил все подземное пространство, вдобавок Алимов включил прожектор, но фигурка не торопилась бежать от ревущего и слепящего монстра, сотрясающего длинные плети рельсов и гнавшего перед собой плотный воздух.

В этом было нечто противоестественное, у Алимова взмокрела спина. Потная рука вцепилась в ручку экстренного торможения, но тут фигура быстро вскарабкалась на стену, под самый потолок, и повисла, раскачиваясь из стороны в сторону. И машинист вдруг понял, что существо, к которому он приближается со скоростью сорок километров в час, - это не ребенок и даже, пожалуй, не человек. И вообще неизвестно кто.

Уа-ааааа-а-а!

Поезд промчался мимо, едва не задев раскачивающееся на толстых электрокабелях тело. Алимов успел заметить яростно оскаленную морду, которая надолго отнимет у него сон и аппетит, а еще длинные мощные лапы, похожие на передние конечности богомола, и густую свалявшуюся шерсть. Рассказывая потом мужикам в депо об этой встрече, он даже не сможет толком описать то, что увидел.

«Ну… как скрестили обезьяну с насекомым, типа того… И рожа такая… ну, будто схоронили еще в позапрошлом веке, а теперь он раскопался и вылез… Кажется, вот еще чуть-чуть, самую малость, и эта тварь влетит ко мне в кабину через лобовик…»

Алимов едва не проскочил Площадь Революции, затормозил в последний момент. Пришел в себя уже на залитой электрическим светом станции: тело под форменной рубашкой взмокло, руки дрожали. Впервые он ощутил радость и облегчение от яркого света и человеческой толчеи на перроне. Но тут же вспомнил, что сейчас ему снова нырять в темную бетонную кишку и… чуть было не сбежал на поверхность, бросив состав на произвол судьбы.

Мачо бежать было некуда, да он и не собирался. С каких-то пор - скорее всего, с тех самых, как навигатор сообщил, что он пересек Яузу, - он чувствовал чье-то присутствие. Не рядом, в темноте, и даже не за ближайшей северной веткой, куда ему, кстати, нужно будет свернуть, чтобы не пересекать снова петляющую здесь Яузу, а заодно обойти русло Москвы-реки, - а где-то далеко впереди. Откуда у него взялась такая уверенность, Мачо и сам точно не знал. Инфракрасные очки, газоанализатор, навигатор, прибор для измерения пустот и прочие ухищрения научно-технической мысли тут были ни при чем. Да и не на них, по большому счету, привык он надеяться.

Вот еле уловимый шлейф едкой вони, которая словно проедает насквозь респиратор и глушит устоявшийся в подземелье «букет». Слабый ток воздуха несет его навстречу Мачо, со стороны северо-западных веток.

Вот на него летит галопом обезумевшее крысиное семейство, не боясь ни его тяжелых ботинок, ни шума шагов. Уже четвертое за последние пятнадцать минут. И все бегут в одном направлении. Точнее сказать, изодного направления.

Несколько раз Мачо слышал далекий звук, похожий на детский плач.

Несколько раз он просто останавливался и стоял минуту-другую, пытаясь понять, какая конкретная причина заставляет его подкорку так настойчиво сигналить об опасности.

И потом двигался дальше.

Не пользуясь фонарем, только на инфракрасной подсветке, он благополучно миновал яузинские петли, почти километр отмахал по старому кирпичному коллектору и вышел в двухметровый канал, выше щиколотки забитый мусором и холодной слизью, по которому он должен пересечь Земляной Вал и попасть внутрь Садового кольца. На этом отрезке заканчивалась «прогулочная» часть маршрута и начинался самый сложный участок.

Мачо сделал остановку, включил «мегалайт» и осмотрелся. Окружающая обстановка стала более четкой и привычной. Где-то шумел высокий перепад, который ему еще предстоит пройти. Яркий свет выхватывал из темноты бурые мокрые спины крыс - с некоторых пор они двигались навстречу Мачо уже непрекращающимся потоком. Грызуны отчаянно работали лапами и задирали вверх острые мордочки, наиболее сообразительные бежали по спинам других, спеша уйти от невидимой опасности… и все это делалось без единого звука, без единого писка - только частое, как дождик, хлюпанье холодной жижи и далекий шум перепадного колодца…

Мачо заметил несколько плывущих бурых тел с оторванными головами. Одна обезглавленная крыса еще дергала лапой, словно отбивая затухающий ритм.

Вот так дела, подумал Мачо. Он проводил труп глазами и перевел фонарь вправо.

Крыс больше не было. Ни одной. Поток внезапно иссяк, будто его отрезали. Зато поперла дикая вонь, от которой у привычного ко всему Мачо перехватило горло. Мокрые крысиные шкуры в фекальном потоке могли сойти теперь за цветущий фруктовый сад.

Мачо развернулся лицом к течению. Не отрывая взгляда от освещенного участка тоннеля, он перехватил фонарь в левую руку, достал пистолет и пошел вперед.

Он успел сделать только несколько шагов, и опасность материализовалась.

Сперва жижа заволновалась, вытолкнув вверх что-то вроде смерча, который стремительно понесся на Мачо. Из глубины тоннеля сверкнули ярко блестящие звериные глаза, а в следующую секунду конус света пересекло в прыжке большое шерстистое тело.

Приглушенный выстрел прозвучал словно сам собой - инстинкт сработал быстрее разума. Взвизгнул рикошет, высекая искру из бетонной стены канала.

За короткое мгновение, что тлела эта искра, Мачо успел получить бешеный толчок в грудь, который не просто опрокинул, а буквально впечатал его в зловонную жижу. Фонарь вылетел из рук, описал короткую дугу и, подняв фонтан брызг, плюхнулся в канализационный поток, бессмысленно уставив яркий луч в грязный щербатый потолок.

Сверху, не давая подняться, тут же взгромоздилось, навалилось тяжестью и вонью нечто бесформенное, сильное, разъяренное. Если бы оно умело убивать, то Мачо вмиг пришел бы конец. Но, к счастью, существо такими навыками не обладало. Оно вдавливало его в мягко пружинящий мусор, беспорядочно молотило конечностями, хватало комбинезон, яростно дергая прочную ткань, визжало на разные лады, норовя нащупать горло. Мачо подтянул, насколько было можно, подбородок к груди, левой рукой уперся в нечто горячее, как едва остывший кусок сваренного прямо в шкуре мяса, попробовал отодрать это от себя. Одновременно изогнул правую руку и, ткнув глушителем в сплетение чужих напряженных мышц, дважды нажал спуск. Пух! Пух! В замкнутом пространстве хлопало гораздо громче, чем обычно.

И тут же раздался яростный звериный крик. А-а-а-й-я-я-я! Хватка, как ни странно, не ослабла, даже напротив: огромные лапы добрались до горла, смяли жесткий воротник, затрещали хрящи, а перед глазами разбегались яркие окружности. Мачо выстрелил еще - раз, второй, третий, разряжая восемнадцатизарядный магазин до тех пор, пока не перебил какой-то силовой канат, держащий в напряжении все мышцы нападавшего. Навалившееся на него тело вмиг размякло, ослабло и даже как будто стало легче. Мачо брезгливо скинул его с себя.

Потом он какое-то время лежал, собираясь с силами. Плотно набитый рюкзак поддерживал его голову над потоком. В нескольких метрах послышались какие-то неясные звуки, и Мачо встал. Поднял и отряхнул свой «мега- лайт», посветил на звук. Нечто было еще живо и успело отползти вверх по течению, оно напоминало кучу слабо шевелящейся ветоши. Мачо подошел поближе.

«Обезьяна», - подумал он с удивившим его самого безразличием, будто за время своих скитаний по московской канализации он только и делал, что встречался здесь с экзотическими представителями фауны.

Но когда существо медленно повернуло к нему свою безобразную, приросшую к груди морду, Мачо вынужден был признать, что ошибался. Это не обезьяна. Этот зверь гораздо опасней. В нем сидело не меньше пяти пуль, но он все еще цеплялся за жизнь. И взгляд… Взгляд похож на человеческий!

Мачо встряхнул головой. Сейчас не время для вопросов «почему» и «как такое возможно». Он не спит, не бредит, он выполняет задание, - а если все-таки спит, то попробует ответить на них, когда проснется.

Сквозь лохмотья окровавленной шерсти просвечивало голое и отталкивающе белое, словно гигантская личинка, тело. И слышалось тихое бормотание, в котором Мачо изредка улавливал смутно знакомые звукосочетания.

«Словенский, что ли? - рассеянно подумал он. - Болгарский?» Существо опять завыло, но Мачо перешагнул через него и пошел дальше. Его не интересовало ни происхождение этого странного существа, ни его дальнейшая судьба.

У него было свое дело и своя цель. Он шел домой и готов был на этом пути выдержать еще много подобных испытаний. Потому что далеко-далеко от темных, смрадных и опасных московских подземелий, в другом полушарии, в солнечной Дайтона-Бич, его ждала любимая жена, очаровательная и преданная. И он шел к ней, совершая подвиги, как Одиссей шел к своей Пенелопе.