"Друг от друга" - читать интересную книгу автора (Керр Филипп)

1

Мюнхен, 1949 год

Наш отель располагался совсем близко от места, где раньше находился концлагерь. Однако, объясняя, как к нам добраться, мы старались без крайней необходимости об этом не упоминать. Отель стоял в восточной части средневекового города Дахау в конце мощеной, обрамленной тополями дороги и отделялся от бывшего концлагеря – сейчас переселенческого пункта для немецких и чешских беженцев от коммунистов – речкой Вюрм. Отель наш – это трехэтажная вилла с крутой двухскатной крышей из оранжевой черепицы и балконом, опоясывающим весь второй этаж, полыхавший красной геранью. Дом знавал и лучшие времена. После того как нацисты, а потом и военнопленные покинули лагерь, постояльцев почти не было, разве что изредка поселится какой инженер-строитель, помогающий руководить частичным сносом концлагеря, в котором я и сам провел несколько очень неприятных недель летом 1936-го. Власти не видели необходимости сохранять остатки лагеря для настоящих или будущих посетителей. Однако большинство жителей городка, и я в том числе, придерживалось мнения, что лагерь – единственная возможность для привлечения денег в Дахау. Но пока надежд на это было мало, потому что мемориальная церковь стояла недостроенной, а братская могила, где было похоронено больше пяти тысяч человек, никак не обозначена. Наплыва туристов в городок не наблюдалось, и, несмотря на все мои старания с геранью, отель потихоньку приходил в упадок. Так что, когда новенький «бьюик-родмастер» затормозил на нашей короткой подъездной дороге, я сказал себе, что двое его пассажиров скорее всего заблудились и остановились, только чтобы узнать дорогу к казармам Третьей американской армии, хотя трудно было понять, как они ухитрились проехать мимо них, не заметив.

Из «бьюика» вышел водитель, потянулся, как ребенок, и взглянул на небо, словно бы недоумевая, что птицы еще поют в таком месте, как Дахау. У меня тоже частенько мелькали такие мысли. Пассажир остался сидеть в машине, глядя прямо перед собой и, возможно, от всей души желая находиться где-нибудь подальше. В чем я ему целиком сочувствовал и, имей я такой же сверкающий зеленый седан, я бы точно катил себе мимо, без задержки. Оба были в штатском, но водитель одет гораздо лучше пассажира. Лучше одет, лучше откормлен, и со здоровьем у него явно было побогаче – во всяком случае, так мне показалось. Танцующей походкой он взбежал по каменным ступеням и уверенно вошел через парадную дверь отеля, точно дом принадлежал ему. И я поймал себя на том, что вежливо киваю загорелому человеку, без шляпы, в очках, с лицом шахматного гроссмейстера, просчитавшего все возможные варианты матча. На заблудившегося он был совсем не похож.

– Вы хозяин? – осведомился он, едва войдя в дверь. Фразу он произнес легко и непринужденно, на хорошем немецком, не глядя на меня в ожидании ответа и небрежно разглядывая интерьер. Здесь все было предназначено для того, чтобы придать помещению уютный вид, но такой уют годился, разве что если жить тут с дояркой. Всюду колокольчики для коров, прялки, чесалки для пеньки, грабли, точила и большой деревянный бочонок, на крышке которого валялись «Зюддойче цайтунг» двухдневной давности и подлинный древний экземпляр «Мюнхенер штадтанцайгер». Стены украшали акварели с изображением местных пейзажей, сценок провинциальной жизни тех времен, когда художники – получше Гитлера – приезжали в Дахау, привлеченные неповторимым очарованием реки Ампер и болотами Дахау; сейчас болота уже почти все осушили и превратили в поля. Акварели – такой же китч, как и часы с кукушкой из золоченой бронзы.

– Ну, можно сказать, хозяин я. Во всяком случае, пока моя жена нездорова. Она сейчас в госпитале в Мюнхене, – ответил я.

– Надеюсь, ничего серьезного. – Американец по-прежнему не смотрел на меня. Его, похоже, куда больше интересовали акварели, чем здоровье моей жены.

– Наверное, вы ищете американские казармы в старом концлагере, – высказал я догадку. – Вы свернули с дороги, а надо было ехать прямо через мост, через речной канал. Отсюда недалеко. По другую сторону вон тех деревьев.

Наконец он оглянулся на меня, и в глазах у него блеснуло лукавство, как у кота.

– Тополя, да? – И пригнулся, выглядывая из окна в сторону лагеря. – Рады, конечно, спорить могу, что тут растут деревья. Так ничто не напоминает вам, что рядом был концлагерь, а? Очень, очень кстати эти тополя.

Игнорируя скрытое обвинение в его тоне, я тоже подошел к окну:

– И вот тут вы, наверное, и заблудились.

– Нет, нет! – возразил американец. – Я не заблудился. Именно этот отель я и искал, если это «Шродербрау».

– Да, это «Шродербрау».

– Значит, мы попали, куда ехали.

Американец был пониже меня, среднего роста, с маленькими руками и ногами. Его рубашка, галстук, брюки и ботинки – всё было различных оттенков коричневого, только пиджак из светлого твида, красивый и явно дорогой. А золотой «ролекс» на запястье подсказал мне, что в гараже у него в Америке стоит машина, пожалуй, подороже «бьюика».

– Мне нужны две комнаты на две ночи, – заявил он. – Для меня и моего друга.

– Боюсь, наш отель вряд ли вам подойдет, а я могу лишиться лицензии.

– Я никому не проболтаюсь, если не скажете вы.

– Пожалуйста, не сочтите меня бестактным, сэр, – я перешел на английский – языку я учился самостоятельно, – но знаете, мы, можно сказать, уже закрыты. Отель принадлежал моему тестю, пока он не умер. А у нас с женой дела идут неважно. По очевидным причинам. А теперь, когда она заболела… – Я пожал плечами. – Да и повар из меня, мягко говоря, посредственный, а вы, я вижу, человек, привыкший к комфорту. Вам будет гораздо удобнее в другом отеле, в «Зиглербрау», например, или «Хёрхэммере» на другом конце города. Оба отеля одобрены для проживания американцев. И в обоих имеются отличные кафе. Особенно в «Зиглербрау».

– Я правильно понимаю: других гостей в отеле нет? – спросил он, не обращая внимания на мои возражения и попытки говорить по-английски. Он изъяснялся по-немецки, понятно, не как мой соотечественник, но со словарем и грамматикой все было в полном порядке.

– Правильно, – подтвердил я. – Номера пустуют. Я же сказал, мы вот-вот закроемся.

– Я спросил только потому, что вы все время повторяете «мы». Ваш тесть умер, жена в больнице. Но вы все твердите «мы», точно тут есть кто-то еще.

– Привычка держателя отеля. Здесь только я и мое умение безупречно обслуживать постояльцев.

Американец вытянул пинтовую бутылку ржаного виски из кармана пиджака и поднял, демонстрируя мне этикетку.

– А могут ваши навыки безупречного хозяина обеспечить пару чистых стаканчиков?

– Это мигом! – Я никак не мог сообразить, что ему нужно. Но уж точно не две комнаты по дешевке – вид у него совсем не тот. И если в его ботинках, до блеска отполированных, и таилась какая ядовитая крыса, я еще ее не учуял. Но вот виски пахло великолепно – честное слово старого гурмана. – А как же ваш друг в машине? Он к нам не присоединится?

– Нет, он не пьет.

Я принес стаканы и не успел спросить, желает ли он добавить в виски воды, как американец уже наполнил оба до краев. Подняв свой против света, он медленно проговорил, задумчиво разглядывая меня:

– Знаете, а вы мне кого-то напоминаете, но вот кого, никак не могу вспомнить.

Я пропустил его замечание мимо ушей. Такое может отпустить только американец или англичанин. В сегодняшней Германии никто не желает припоминать никого и ничего – привилегия побежденных.

– Ну ничего, всплывет, – тряхнул он головой. – Я никогда не забываю лиц. Ладно, неважно. – Он отпил виски и отставил стакан в сторону. Я отхлебнул свое. Я оказался прав: виски было отличным, про что я ему и сказал.

– Послушайте, – начал он. – Так случилось, что ваш отель очень подходит для моих целей. Мне требуются, как я уже сказал, две комнаты на ночь. А может, на две. Зависит от обстоятельств. Деньги у меня есть. Наличные. – Вынув из заднего кармана пачку новехоньких дойчмарок, он снял серебряный зажим и, отсчитав пять двадцаток, что было раз в пять больше цены за две комнаты на две ночи, шлепнул их на стол передо мной. Такие деньги предполагают отсутствие лишних вопросов.

Я допил виски и позволил себе перевести глаза на пассажира, по-прежнему сидящего в «бьюике» на улице. Последнее время я стал несколько близорук, а потому прищурился, стараясь разглядеть его получше. Американец опередил мои вопросы:

– Вы удивляетесь, что с моим другом? Не из странненьких ли? – Он снова наполнил стаканы и ухмыльнулся. – Не волнуйтесь. Теплых чувств друг к другу мы не испытываем, коли вы такое подумали. Если вам доведется поинтересоваться его мнением обо мне, то, думаю, он ответит, что ненавидит меня всем нутром, мразь такая.

– Приятный компаньон в путешествии, – заметил я и взялся за вновь полный стакан. До сотни марок я пока что не дотрагивался, по крайней мере руками. Однако глаза мои то и дело утыкались в эти пять купюр, и американец, заметив это, сказал:

– Давай же, бери деньги. Мы оба знаем, что они тебе нужны. Этот отель не видел постояльцев с того дня, как мое правительство прекратило судебное преследование преступников в Дахау, то есть с прошлого августа. А тому уже почти год, точно? Неудивительно, что твой тесть покончил с собой.

Я молчал. Запашок притаившейся крысы уже щекотал мне ноздри.

– Несладко, наверное, тебе приходится, – продолжил американец. – Очень несладко. Теперь, когда судебные процессы закончились, кому охота приезжать и проводить тут отпуск? Дахау – это вам не Кони-Айленд, верно? Конечно, может, тебе еще и повезет. Может, заполучите с десяток евреев, которым придет охота прогуляться по аллее памяти.

– Переходи к сути, – перебил я.

– Ладно, – согласился американец, залпом допил виски и достал из кармана золотой портсигар, – герр комиссар Гюнтер.

Я принял предложенную сигарету и позволил ему дать мне прикурить. Спичку он зажег о ноготь большого пальца.

– Ты все-таки поосторожнее, – заметил я, – а то, пожалуй, испортишь себе маникюр.

– Или его мне можешь испортить ты? Так?

– Все может быть.

– Не стоит хамить мне, приятель! – расхохотался он. – Другие уже пробовали – эти фрицы до сих пор выгребают крошево изо рта.

– Ну, не знаю, – протянул я. – Не похож ты как-то на крутого парня. Или в этом сезоне у крутых модно так одеваться?

– Знаешь ты там чего или не знаешь, Верни, старина, не так уж для меня и важно. Позволь для начала рассказать тебе, что знаю я. А знаю я много. Например, что вы с женой приехали сюда прошлой осенью, чтобы помогать старику управлять отелем. А он покончил с собой как раз накануне Рождества, и твоя жена свихнулась из-за этого. И что раньше ты служил криминал-комиссаром в «Алексе», в Берлине. Полицейским был. Как и я.

– Ты не похож на полицейского.

– Спасибо. Принимаю как комплимент, герр комиссар.

– Комиссаром я был десять лет назад. Служил инспектором, потом частным детективом.

Американец резко кивнул на окно:

– Тот парень в машине прикован к рулю наручниками. Он военный преступник. Таких ваши газеты называют «Красная Куртка» [3]. В войну он работал тут, в Дахау. Сжигал трупы в крематории, за что и был приговорен к двадцати годам тюрьмы. Если спросишь меня, так он заслуживает, чтоб его вздернули на виселице. Все они заслуживают виселицы. Но если б его повесили, то он не сидел бы сейчас в машине, помогая мне в расследовании. И я не имел бы удовольствия познакомиться с тобой.

Янки пустил струю дыма в резной деревянный потолок и снял крошку табака со своего розового красноречивого языка. Врежь я ему коротким апперкотом – он лишился бы его кончика. Я был заодно с парнем в машине, ненавидевшим янки. Мне тоже не нравились манеры американца и чувство превосходства, какое он тут демонстрировал. Но бить его, пожалуй, не стоит. Я находился в американской оккупационной зоне, и оба мы знали: американцы легко могут обеспечить мне немалые неприятности, а я их не желал. Особенно после всех трудностей, что поимел с Иванами. Так что кулаки свои я попридержал. К тому же мешало еще одно маленькое обстоятельство – сотня марок. А сотня марок они и есть сотня марок.

– Парень этот, что сидит в машине, оказывается, был другом твоего тестя. – Отвернувшись, янки двинулся в бар. – Думаю, он с дружками своими, эсэсовцами, частенько наведывался сюда. – Я увидел, как он обежал взглядом грязные стаканы на стойке, забитые окурками пепельницы и пивные потеки на полу. Всё мои следы. Бар был единственным местом в отеле, где я по-настоящему чувствовал себя как дома.

– Наверное, твой бар знавал времена и получше, а? – Он расхохотался. – Знаешь, Гюнтер, тебе, по всему видать, надо снова стать копом. К гостиничному делу ты не годишься, это уж точно.

– Никто не умоляет тебя оставаться тут и брататься со мной.

– Брататься? – снова расхохотался он. – Ты думаешь, мы этим занимаемся? Нет, что ты! Я никак не могу испытывать братских чувств к человеку, способному жить в таком месте.

– Не напрягайся. Я в семье единственный ребенок и потому подобных чувств начисто лишен. Если откровенно, по мне так лучше окурки из пепельниц выковыривать, чем болтать с тобой.

– Знаешь, Вольф, тот парень в машине, – перебил американец, – такой предприимчивый тип! Прежде чем сжигать трупы, он выдергивал у них щипцами золотые коронки. А еще у него был секатор – откусывать пальцы с обручальными кольцами. У него даже водились специальные щипцы, ими он обыскивал интимные местечки мертвецов, разыскивая свернутые купюры, драгоценности и золотые монеты. Поразительно просто, чего он только не находил. Хватило добра, чтобы заполнить ящик из-под винных бутылок. Он его в саду твоего тестя закопал перед самым освобождением лагеря.

– И ты желаешь выкопать его?

– Лично я копать не собираюсь. А вот он, – американец ткнул пальцем в парадную дверь, – выкопает, если соображает, что для него хорошо, а что плохо.

– А почему ты решил, что ящик еще там? – осведомился я.

Он пожал плечами:

– Сто процентов, что герр Хендлёзер, твой тесть, не нашел его. Если б нашел, так отель пребывал бы в куда лучшем состоянии. И, возможно, тогда он не положил бы голову на рельсы, словно Анна Каренина. Хотя пари держу – дожидаться поезда ему пришлось гораздо меньше, чем ей. Вот уж что у вас, фрицев, отлажено превосходно. Тут я отдаю вам должное. В вашей проклятой стране всё по-прежнему работает с точностью часов.

– А сотня марок за что? Чтобы я держал рот на замке?

– Ну да. Но молчать тебе следует не потому, почему ты думаешь. Видишь ли, я оказываю тебе услугу. Тебе и всем остальным в городке. Ведь если выплывет, Гюнтер, что в твоем саду кто-то выкопал ящик с золотом и драгоценностями, все жители поимеют массу хлопот с другими охотниками за сокровищами. Сюда хлынут беженцы, солдаты, английские и американские, отчаявшиеся немцы, алчные Иваны. Короче, в кого ни ткни – все! Вот почему я действую неофициально, без шума. Так-то, друг.

– Слухи о сокровище могут оказаться выгодными для бизнеса, – возразил я, снова возвращаясь к столу; деньги по-прежнему лежали там. – Это может привлечь в город толпы народа.

– А когда они ничего не найдут? Подумай об этом. Дело может обернуться головной болью – я такое уже наблюдал.

Я кивнул. Не могу сказать, что меня не одолевало искушение взять его деньги, но я не желал иметь никакого касательства к золоту, извлеченному изо рта трупов, и потому подтолкнул купюры обратно к нему.

– Копай на здоровье. И можешь делать что пожелаешь с тем, что найдешь. Но запах твоих денег мне не нравится. Похоже на долю от мародерства. А в мародерстве я ни в войну не участвовал и, уж конечно, не желаю участвовать сейчас.

– О-о-о! Надо же! Фриц с принципами. Черт, а я считал, Адольф Гитлер поубивал всех таких парней.

– Номер стоит три марки за ночь, – заявил я. – За каждую комнату. Плата вперед. Горячая вода есть и днем, и ночью. Но если пожелаешь чего еще, кроме пива или чашки кофе, то плата за это отдельная. Еда для немцев все еще нормирована.

– Все по-честному, – откликнулся он. – А насчет тебя я ошибался. И мне вроде как надо извиниться. Извини.

– И мне вроде как надо извиниться. – Я плеснул себе еще немного его виски. – Каждый раз, как я смотрю на эти деревья, я вспоминаю, что происходило по другую сторону посадок.