"Михаил Ахманов. Тень Земли (Дилогия о Дике Саймоне. Книга 2)" - читать интересную книгу автора

окованных железом, а узкие окна напоминали бойницы. Пристроенный сбоку
навес защищал от зноя, и под ним, на вкопанных в землю столбах, тянулись
столы-помосты, ломившиеся сейчас под тяжестью котлов с мясной похлебкой,
блюд с говяжьим и тапирьим мясом и жбанов пульки. Спиртное гнали из
кактусов, ибо с зерном и картошкой в Пустоши было туговато. По случаю
праздника эти лакомства тоже присутствовали на столах, однако в малом
количестве: овощи выменивали у кибуцников, а зерно, пшеницу и маис
привозили с севера и юга.
Саймон отправился переоблачаться, размышляя о том, какая судьба
ожидает крошку Коляна-Никколо. Конечно, будущее - туман и мрак, но если
миссия его завершится успехом, то лет через двадцать парень, вполне
возможно, очутится совсем в иных краях. Скажем, в мире России, Европы или
Колумбии, или в любом из сотен других миров, доступных человеку... А может,
Колян останется здесь, но главное будет при нем: право выбора и возможность
постранствовать среди звезд. И если он решит странствовать и попадет в
нормальный мир, ему понадобится не кличка, а настоящая фамилия. Фамилии,
как Саймон уже знал со слов Мигеля-Майкла, имелись в основном у городских,
а в Семибратовке такая привилегия была лишь у старосты, поскольку он
являлся местным паханито - иными словами, главарем. Всем остальным мужчинам
давали имена и клички - Проказа, Филин, Полторак, Ушастый; женщинам -
только имена. Традиция двойных имен в селе и в городе немного различалась:
у городских первым называли португальское или испанское имя, у сельских -
русское. Имена да немногие слова - вот и все, что унаследовал язык
пришельцев от прежних Бразилии и Аргентины, Боливии и Перу... Саймона это
не удивляло: колонисты раз в двадцать превосходили числом остатки местного
населения.
В своей комнатушке под звонницей он сбросил рясу, проверил, что
цилиндр фризера по-прежнему таится за широким поясом, и наскоро побрился -
с помощью древней, но острой бритвы, зеркальца и теплой воды. Эта процедура
стала для него привычной за две недели в Семибратовке; тут не было ни паст
для снятия волос, ни убиравших щетину вибраторов. Всматриваясь в зеркало,
он отметил, что выглядит посвежевшим: на лоб, широковатые скулы и
подбородок легла плотная вуаль загара, и зрачки на смуглом лице казались
двумя ярко-синими сапфирами. В Семибратовке было полдюжины девиц на
выданье, и все они заглядывались на Саймона: ведь всякий поп когда-нибудь
обзаведется попадьей, став из брата-батюшки Рикардо отцом Рикардо. Но
Саймон не спешил в отцы.
За столом его поджидало почетное место, напротив старосты, сидевшего с
шестью бородачами, владельцами фазенд. Их усадьбы и загоны для скота
выстроились вдоль широкой улицы, а дальше стояли общинный амбар, сложенный
из желтых и бурых кирпичей, церковь и кабак. Кабак держал Петр-Педро
Ушастый, пронырливый мужичонка смешанных кровей, а церковь по утрам служила
школой, где учительствовал Гилмор, сорокалетний темнокожий холостяк, изгой
из Рио. Саймон уже понимал разницу между изгоем и отморозком-извергом:
изгой - тот, кого изгнали и отправили в кибуц, а отморозок - извергнутый,
отмерзший от своих. От своего бандеро, то есть клана. Тут тоже были кланы,
как на Тайяхате, но назывались они не столь поэтично, как у тайят: "штыки",
"плащи", "клинки", "торпеды", "крокодильеры", дерибасовские... Еще были
смоленские, и это казалось Саймону странным: Смоленск, в отличие от Одессы
или, к примеру, крымских городов, не был связан с последними событиями на