"Дзен и исскуство ухода за мотоциклом" - читать интересную книгу автора (Пирсиг Роберт М)

ЧАСТЬ 2

8

Около десяти утра я сижу рядом с машиной на прохладной затененной кромке тротуара за отелем, который мы обнаружили в Майлз-Сити, Монтана. Сильвия с Крисом — в прачечной-автомате стирают нам всем белье. Джон где-то ищет козырек себе на шлем. Ему показалось, что он увидел его в витрине мотомагазина вчера, когда мы въезжали в город. А я собираюсь немного подработать двигатель.

Сейчас хорошо. Мы приехали сюда днем и сразу нацелились выспаться. Хорошо, что остановились. Мы так одурели от измождения, что сами не понимали, насколько устали. Когда Джон пытался зарегистрировать нас в отеле, то даже не смог вспомнить мое имя. Дежурная гостиницы спросила, не мы ли хозяева этих «клевых, сказочных мотоциклов» за окном, и мы оба так заржали, что девушка испугалась, не ляпнула ли она чего-нибудь не так. Но то был просто тупой смех от слишком сильной усталости. Мы были бы больше чем рады просто бросить их на стоянке и ради разнообразия пойти пешком.

И вымыться. В прекрасной старой чугунной эмалированной ванне, что присела на львиных лапах посреди мраморного пола в ожидании нас. Вода была такой мягкой, что мне казалось, я никогда не смою с себя мыло. После этого мы гуляли взад-вперед по центральным улицам и ощущали себя семьей…

Я так часто регулировал машину, что это стало ритуалом. Мне уже не надо раздумывать, как это сделать. Главным образом, надо просто искать что-то необычное. У двигателя появился шум, похожий на стук разболтанного перетяжного болта, но на самом деле причиной может оказаться что-то похуже, поэтому я сейчас его настрою и посмотрю, исчезнет или нет. Подгонка болтов должна производиться с остывшим двигателем, а это значит, что где бы вечером ни припарковался, там и придется работать на следующее утро. Именно поэтому я сейчас сижу в тени на тротуаре, на задворках отеля в Майлз-Сити, Монтана. Воздух в тени прохладен, и так будет еще около часа, пока солнце не поднимется над кромкой деревьев, и это хорошо при работе с мотоциклами. Очень важно не регулировать их на солнце или под вечер, когда мозги уже засоряются, потому что даже если проделывал это сотни раз, все равно должен быть постоянно на стреме, чтобы ничего не пропустить.

Не все понимают, какой это рациональный процесс — уход за мотоциклом. Его считают какой-то «сноровкой» или «склонностью к машинам». Они правы, но сноровка — почти в чистом виде процесс интеллекта, и большинство неприятностей вызвано, как называли его в старину радисты, «замыканием между наушниками», неумением использовать свою голову должным образом. Мотоцикл функционирует в полном соответствии с законами разума, и изучение искусства ухода за мотоциклом — это, на самом деле, изучение искусства рациональности в миниатюре. Вчера я сказал, что призрак рациональности — это то, что преследовал Федр и что привело его к безумию, но чтобы проникнуть в него, жизненно необходимо придерживаться приземленных примеров рациональности, чтобы не потеряться в обобщениях, которые больше никто не сможет понять. Разговор о рациональности может очень сильно сбивать с толку, если в него не включать те вещи, с которыми рациональность имеет дело.

И вот мы стоим у барьера классического и романтического, где по одну сторону видим мотоцикл каким он нам непосредственно видится (и это — важный способ его видеть), а по другую уже можем различать его в понятиях лежащей в основе формы, как это делает механик (и это — тоже важный способ видеть вещи). Например, эти инструменты, гаечный ключ — у него своя романтическая красота, но цель его — всегда чисто классическая. Он разработан для того, чтобы изменять форму, лежащую в основе машины.

Фарфор внутри первой свечи сильно потемнел. Это классически — так же, как и романтически, — безобразно, поскольку означает, что в цилиндре — слишком много топлива и недостаточно воздуха. Молекулы углерода в бензине не могут найти себе достаточно кислорода для связи и просто остаются, засоряя свечу. Вчера при въезде в город холостой ход был неравномерным — симптом того же самого.

Только убедиться, один ли цилиндр такой грязный, я проверяю второй. То же самое. Я достаю карманный нож, беру из канавы первую попавшуюся ветку и обстругиваю кончик, чтобы вычистить свечи, пытаясь разгадать, что послужило этому причиной. Дело тут не в шатунах и ни в клапанах. И карбюратор редко так барахлит. Главные жиклеры слишком велики, что способствует засорению при больших скоростях, но свечи с теми же самыми жиклерами до этого были намного чище. Загадка. Они всегда тебя окружают. Но если попытаешься решить их все, то никогда не починишь машину. Немедленного ответа нет, поэтому я просто оставляю вопрос висеть в воздухе.

Первый болт в порядке, никакой подкрутки не надо, и я сразу перехожу к следующему. У меня куча времени, пока солнце не поднялось над деревьями… Всякий раз при этом занятии я себя чувствую, как в церкви… Калибр — как икона, и я совершаю над ней святой обряд. Он — часть набора, называемого «инструменты для точного измерения», что в классическом смысле имеет очень глубокое значение.

В мотоцикле эта точность поддерживается не по каким-то романтическим или перфекционистским причинам, а просто потому, что огромные силы тепла и взрывного давления внутри двигателя могут контролироваться только той точностью, которую дают эти инструменты. Когда происходит каждый взрыв, он гонит соединительный шатун на коленвал с поверхностным давлением во множество тонн на квадратный дюйм. Если шатун точно соответствует валу, то взрывная сила будет распределяться гладко, и металл сможет ее выдержать. Но если есть зазор хотя бы в несколько тысячных дюйма, то сила ударит внезапно, как молот, и шатун, подшипник и поверхность коленвала вскоре начнут расплющиваться, создавая шум, который сначала будет походить на стук разболтанных перепускных болтов. Вот почему я их сейчас проверяю. Если же это действительно разболтавшийся шатун, и я попытаюсь доехать до гор без капитального ремонта, то вскоре шуметь начнет все громче и громче, пока шатун не вырвется, не ударит во вращающийся коленвал и не уничтожит двигателъ. Иногда сломавшиеся шатуны пробивают картер, и все масло выливается на дорогу. Тогда остается только идти пешком.

Но все это можно предотвратить подгонкой на несколько тысячных дюйма с помощью точности, которую дают измерительные инструменты, и в этом — их классическая красота: не то, что видишь, а то, что они означают, на что они способны в понятиях контроля лежащей в основе формы.

Второй палец — отлично. Я перебираюсь на сторону, обращенную к улице, и начинаю другой цилиндр.

Точные инструменты предназначены для достижения идеи пространственной точности, а ее совершенства достичь невозможно. Не существует совершенно сформированной детали мотоцикла и никогда не будет существовать, но если приблизишься к совершенству настолько, насколько позволят точные инструменты, произойдут замечательные вещи, и ты полетишь по земле с силой, которую можно было бы назвать волшебством, если б она не была столь абсолютно и всесторонне рациональной. В основе ее — именно понимание этой рациональной интеллектуальной идеи. Джон смотрит на мотоцикл и видит сталь в различных формах, у него к этим стальным формам возникает негативное отношение, и он полностью отключается. А вот я смотрю на эти формы стали и вижу идеи. Он думает, что я работаю с деталями. Я же работаю с концепциями.

Я упоминал об этих концепциях вчера: мотоцикл можно разделить по компонентам и по функциям. Когда я это произнес, то внезапно создал набор квадратиков, размещенных таким образом:

А когда я сказал, что компоненты могут далее подразделяться на силовой агрегат и ходовую часть, квадратиков внезапно стало больше:

Как видно, каждый раз, когда я подразделяю дальше, появляется все больше квадратиков, основанных на этих подразделениях — до тех пор, пока из них не складывается пирамида. В конце концов видно, что пока я делил мотоцикл на все более и более мелкие части, то еще и строил его структуру.

Эта структура из концепций формально называется иерархией и с древних времен служила основой всего западного знания. Королевства, империи, церкви, армии — все было структурировано в иерархии. Современный бизнес структурируется так же. Таблицы содержания справочного материала — тоже, механические агрегаты, компьютерные программы, все научное и техническое знание структурировано так — до такой степени, что в некоторых областях знания, например, в биологии, иерархия «филюм-порядок-класс-род-вид» стала почти иконой.

Квадратик «мотоцикл» содержит в себе квадратики «компоненты» и «функции». Квадратик «компоненты» содержит квадратики «силовой агрегат» и «ходовая часть» — и так далее. Существует множество других структур, произведенных другими операторами, вроде «служить причиной», который образует длинную цепь в форме: «А служит причиной Б, которое служит причиной В» и так далее. Эта структура используется при функциональном описании мотоцикла. «Существует», «равняется» и «подразумевает» оператора производят уже другие структуры. Они обычно взаимодействуют, образуя узоры и тропы настолько сложные и настолько огромные, что ни одному человеку не под силу понять за всю свою жизнь больше какой-то маленькой их части. Всеобщее название для этих взаимодействующих структур, род, в котором иерархия содержания и структура причинности — всего лишь виды, — система. Мотоцикл — это система. Настоящая система.

Говорить об определенном правительстве и общественных институтах как о «системе» — значит говорить верно, поскольку эти организации основаны на тех же структурных концептуальных отношениях, что и мотоцикл. Они поддерживаются структурными взаимоотношениями, даже когда сами потеряли иное предназначение и смысл. Люди приходят на фабрику и безо всяких вопросов выполняют абсолютно бессмысленное задание, поскольку структура требует, чтобы так было. Не существует никакого негодяя, никакого «гадкого типа», желающего, чтобы они жили бессмысленной жизнью, — просто структура, система требует этого, и никто не хочет взвалить на себя невыполнимую задачу изменить эту структуру только потому, что она бессмысленна.

Но снести фабрику, взбунтоваться против правительства или отказаться чинить мотоцикл означает нападать скорее на следствия, нежели на причины; когда же нападают только на следствия, никакая перемена не возможна. Подлинная система, реальная система — суть наше настоящее строение самой систематической мысли, самой рациональности, и если фабрика снесена до основания, но рациональность, породившая ее на свет, осталась, то эта рациональность просто создаст еще одну фабрику. Если революция уничтожает систематическое правительство, остаются нетронутыми систематические шаблоны мышления, создавшие это правительство, и эти шаблоны воспроизведут себя в последующем правительстве. Так много болтают о системе. И так мало понимают.

Мотоцикл — только это и ничего более: система концепций, выполненных в стали. В ней нет ни одной части, ни одной формы, которые не произошли бы из чьего-то ума… болт номер три тоже в порядке. Остался еще один. Лучше, если б загвоздка была в нем… Я заметил, что люди, которые никогда не имели дела со сталью, не могут этого увидеть: того, что мотоцикл превыше всего прочего — это умственное явление. Они ассоциируют металл с данными формами — трубами, стержнями, балками, орудиями, частями, закрепленными и незыблемыми, — и расценивают его как, в первую очередь, явление физическое. Но человек, занимающийся механикой, литьем, ковкой или сваркой, видит «сталь» не имеющей формы вообще. Сталь может быть любой формы, какую захочешь, если у тебя достаточно навыков, и любой формы, кроме той, какую захочешь, если у тебя их нет. Формы — как вот этот палец, например, — есть то, к чему приходишь, что сам придаешь стали. В стали — не больше формы, чем вот в этом комке старой грязи на двигателе. Все эти формы — из чьего-то ума. Вот что важно увидеть. Сталь? Черт возьми, даже сталь — из чьего-то ума. В природе нет стали. Любой житель Бронзового Века тебе бы это сказал. В природе есть только потенциал для стали. И ничего больше. Но что такое «потенциал»? Он ведь тоже сидит в чьем-то уме!.. Призраки.

Вот что, на самом деле, имел в виду Федр, когда говорил, что все это — в уме. Звучит безумно, когда просто подскакиваешь и произносишь такое без ссылки на что-либо в частности, например, на двигатель. Но когда привяжешь высказывание к чему-то частному и конкретному, то безумное звучание скорее всего пропадет, и увидишь, что Федр, наверное-таки, говорил что-то важное.

Четвертый болт действительно слишком разболтан — я на это и надеялся. Регулирую его. Проверяю распределение моментов зажигания и вижу, что здесь пока все в порядке, и контакты еще не изъедены коррозией, поэтому оставляю их в покое, прикручиваю крышки клапанов, ставлю на место свечи и завожу двигатель.

Стук болтов исчез, но это еще ничего не значит: масло пока холодное. Пусть поработает вхолостую, пока я сложу инструменты; после я сажусь в седло и направляюсь в ту сторону, куда нам вчера вечером показал мотоциклист на улице: там есть мотомагазин, где могут продаваться звено регулятора цепи и новая резина для подножки. Крису, должно быть, не сидится на месте — его подножки стираются быстрее.

Проезжаю пару кварталов — никакого стука. Двигатель начинает звучать хорошо, и я надеюсь, что шума больше не будет. Хотя окончательного заключения делать не буду, пока не проедем миль тридцать. А до тех пор — прямо сейчас — солнце светит ярко, воздух прохладен, у меня ясная голова, впереди — целый день, мы уже почти в горах, в такой день хорошо жить. Просто разреженный воздух тому причиной. Всегда себя так чувствуешь, когда забираешься повыше.

Высота! Вот почему двигатель работает так грязно. Конечно же, должно быть именно поэтому. Мы уже на высоте 2.500 футов. Лучше перейти на стандартные сопла, их можно поставить всего за несколько минут. И лучше немного сместить регулировку холостого хода. Заберемся еще немного выше.

Под несколькими тенистыми деревьями я нахожу «Мотомастерскую Билла» — но не его самого. Прохожий сообщает, что тот, «возможно, ушел куда-нибудь на рыбалку», оставив магазин открытым настежь. Мы — в самом деле на Западе. Никто бы так не бросил лавку в Чикаго или Нью-Йорке.

Внутри я вижу, что Билл — механик школы «фотографического ума». Все повсюду разложено. Ключи, отвертки, старые детали, старые мотоциклы, новые детали, новые мотоциклы, торговая литература, внутренние трубки разбросаны так густо и смешанно, что под ними не видно верстаков. Я бы не смог работать в таких условиях — но просто потому, что я — не механик фотографического ума. Вероятно, Билл может обернуться и вытащить из этой мешанины любой инструмент, не задумываясь. Я видел таких механиков. Спятить легче, наблюдая за ними, но они выполняют работу так же хорошо — а иногда даже быстрее. Тем не менее, стоит сдвинуть хотя бы один инструмент на три дюйма влево, и ему придется потратить несколько дней на его поиски.

Появляется Билл, чему-то ухмыляется… Конечно, у него есть сопла для моей машины, и он точно знает, где они лежат. Хотя мне придется секундочку подождать. Ему на заднем дворе надо завершить сделку по нескольким частям к «Харлею». Я иду с ним в сарай на заднем дворе и вижу, что он продает целый «Харлей» подержанными частями — кроме рамы, которая у покупателя уже есть. Всё за 125 долларов. Вовсе не плохая цена.

На пути назад я замечаю:

— Он узнает кое-что о мотоциклах, прежде чем всё это соберет вместе.

Билл смеется:

— А это лучший способ чему-то научиться.

У него есть сопла и резина для подножки, но нет звена регулятора цепи. Он ставит резину и сопла, регулирует холостой ход, и я еду обратно в отель.

Сильвия, Джон и Крис только спускаются по лестнице с вещами, когда я подъезжаю. Судя по лицам, у них такое же хорошее настроение, как и у меня. Мы направляемся вниз по главной улице, находим ресторан и заказываем стейки.

— Клевый городок, — говорит Джон, — действительно клевый. Не думал, что такие еще остались. Я утром все осмотрел. У них тут есть бары для скотников — высокие сапоги, пряжки из серебряных долларов, «ливайсы», стетсоны, и прочее… И всё — настоящее. Не просто барахло из Торговой Палаты… Сегодня утром в баре через квартал отсюда они заговорили со мной так, будто я прожил здесь всю жизнь.

Мы берем себе по пиву. Подкова, нарисованная на стене, подсказывает, что мы уже — на территории пива «Олимпия», поэтому мы заказываем его.

— Они наверняка подумали, что я сбежал с ранчо или типа этого, — продолжает Джон. — А старикан там все твердил, как он ничего не даст этим проклятым мальчишкам, — действительно по кайфу было слушать. Ранчо должно отойти к девчонкам, потому что проклятые мальчишки спускают все до цента у Сюзи. — Джон захлебывается от смеха. — Жалко, что он вообще их вырастил — ну, и так далее. Я думал, такое исчезло лет тридцать тому назад, но оно все по-прежнему здесь есть.

Приходит официантка со стейками, и мы врезаемся в них ножами. От возни с мотоциклом разыгрался аппетит.

— Кое-что еще тебя может заинтересовать, — произносит Джон. — Там, в баре, говорили о Бозмене, куда мы едем. Они сказали, что у губернатора Монтаны был список из пятидесяти радикальных преподавателей колледжей в Бозмене, которых он собирался увольнять. А потом погиб в авиакатастрофе.

— Это было давно, — отвечаю я. Стейки действительно хороши.

— Я и не знал, что в этом штате было много радикалов.

— В этом штате всякие люди есть, — говорю я. — Но то была просто политика правого крыла.

Джон протягивает руку за солонкой:

— Здесь проезжал журналист из вашингтонской газеты, и вчера появилась его статья, куда он это вставил, поэтому они о ней сегодня и разговаривали. Президент колледжа подтвердил это.

— А список напечатали?

— Не знаю. Ты кого-то из них знал?

— Если там пятьдесят имен, — говорю я, — мое наверняка в их числе.

Оба смотрят на меня с некоторым удивлением. На самом деле, я не знаю об этом почти ничего. То был, конечно, он, и с изрядной долей фальши из-за этого я объясняю, что «радикал» в округе Галлатин, штат Монтана, лишь немногим отличается от радикала где-нибудь в другом месте.

— Это был колледж, — рассказываю я им, — где на самом деле запретили жену Президента Соединенных Штатов — из-за того, что она «слишком противоречива».

— Кто?

— Элеанор Рузвельт.

— О Господи, — смеется Джон, — вот это дикость.

Они хотят послушать что-нибудь еще, но сказать что-либо трудно. Потом вспоминаю еще одну вещь:

— В такой ситуации настоящий радикал полностью всем обеспечен. Может заниматься почти всем, чем угодно, и все ему будет сходить с рук, потому что оппозиция уже выставила себя ослами. Они заставят его выглядеть хорошо вне зависимости от того, что он будет говорить.

На выезде мы проезжаем городской парк: я заметил его прошлой ночью, и он пробудил во мне память. Просто видение: какой-то взгляд вверх, в кроны деревьев. Однажды он спал на скамейке в этом парке на пути в Бозмен. Вот почему я не узнал вчера этого леса. Он ехал ночью, ехал в бозменский колледж.