"Тайна моего двойника" - читать интересную книгу автора (Светлова Татьяна)

ГЛАВА 3 АМЕРИКАНСКАЯ МАМА

По коридору навстречу мне шла Кати.

— Меня выписывают, — сказала я ей, подходя.

Кати остолбенело уставилась на меня. У нее задрожала челюсть.

— Шерил… — прошептала она непослушными губами.

Я так привыкла за это время встречаться с Кати, что напрочь забыла о том, что ей неизвестно о нашем с Шерил сходстве. И теперь, когда с меня сняли наклейки, оно было вопиюще очевидным. Я не была к этому готова, и растерянно стояла перед ней, не зная, что сказать.

Она протянула мне навстречу трясущуюся руку — то ли обнять, то ли дотронуться… Кажется, она действительно приняла меня за Шерил и в своем шоке даже не понимает, что Шерил, лежавшую еще вчера, когда Кати от нее уходила, в коме, вряд ли выпишут на следующий день.

— Я Оля… — сказала я ей с сожалением.

В глазах недоверие, непонимание. Рука все еще висит нелепо в воздухе. Я до нее дотронулась: «Да, я Оля. Мы похожи».

Теперь изумление, смешанное с ужасом. Рука ее упала. Подбородок затрясся еще сильнее.

Я взяла ее за плечи и повела к курилке — там можно было присесть. Кати нашарила платок и прижала к глазам.

— Почему ты мне раньше не сказала? — выговорила она, наконец.

— Это бесполезно описывать. Это надо было увидеть.

— Да, — ответила она. — Ты права…

Ее тяжелое лицо покраснело, и она прятала его в платке. Какое-то время мы молчали. Я просто не знала, что ей сказать. Но Кати неожиданно заговорила первая.

— Я всегда подозревала, что в этой истории было что-то не то.

— В какой истории? — не поняла я.

— В рождении Шерил. Ее мать что-то скрывала от меня… Теперь я понимаю, что! Хотя… Откуда тогда взялась ты? Если отец Шерил был русским, то это не объясняет…

— Кати, — сказала я, вставая, — мы не можем здесь разговаривать.

Я умирала от нетерпения услышать продолжение, желательно более внятное, но вчерашний опыт с Джонатаном научил меня принимать в расчет окружающих нас людей — кто мог сказать с уверенностью, что среди мирных курильщиков, рассевшихся на трех диванчиках вокруг пепельниц, нет того человека, который прислал мне отравленные конфеты? Того, кто подложил бомбу в нашу машину? И, хотя у меня закружилась голова от предчувствия чего-то важного, что должна мне открыть Кати, я сделала над собой усилие и оборвала ее:

— Пойдем поужинаем куда-нибудь. Я приглашаю.

Кати молчаливо поднялась и последовала за мной из курилки. Полицейский, охранявший меня, потащился за нами.

* * *

Парижские улицы приоделись к Рождеству, каждый магазинчик, каждое здание, каждое дерево и даже каждый фонарный столб сверкали и переливались огнями, потоками елочных украшений, пожеланиями счастливого Ноэля. Я выбрала ресторанчик недалеко от Оперы, в котором мы были однажды с Игорем. В ресторане было людно, многие пришли сюда после утомительного многочасового похода по магазинам за рождественскими подарками, и на свободных стульях рядом с посетителями пузырились массивные нарядные пакеты. От этой атмосферы праздника, который я была не в состоянии разделить, мне стало совсем худо. Игорь говорил, что постарается приехать к Рождеству…

Мой охранник отправился звонить — должно быть, ему понадобились инструкции, как быть дальше с моей охраной. Вопросы крутились у меня на языке, я ведь ничего не поняла из того, что произнесла Кати в курилке. Но я заставила себя прочитать сначала меню, выбрать блюда, сделать заказ, чувствуя все это время на себе настороженный, изучающий взгляд мачехи Шерил. И только когда официант покинул наш столик, я посмотрела вопросительно на Кати.

— Объясните мне, Кати, о чем вы говорили в больнице, что вы имели ввиду? Почему отец Шерил мог оказаться русским?

Кати долго и старательно расправляла салфетку на коленях.

— Они жили несколько лет в Москве…

— Кто?!

— Родители Шерил. Она тебе разве не сказала?

То-то Кати так насторожилась, узнав, что я русская!

— Нет! Я, правда, не спрашивала, но она могла бы и сама… Почему она ничего мне не сказала, черт побери!

Я достала сигареты и предложила жестом Кати.

— Я не курю, спасибо. У нас в Америке никто не курит, — добавила она с гордостью. «Ну да, в Советском Союзе тоже все жили по указке партии и правительства, и все было все самое лучшее», подумала я. — Шерил скрытная, — продолжала Кати. — Она и со мной никогда не делилась своими мыслями и чувствами.

Кати откинулась на спинку стула. Я посмотрела на ее лицо с тяжелыми чертами, выдававшими самолюбивую чувствительность и ранимость. Я бы ей тоже не рассказывала ничего, подумала я. Каждая ее реакция должна быть невпопад, должна быть по принципу «одеяло на себя»…

— Кати, когда ее родители жили в Москве?

— Как раз три года, предшествующих рождению Шерил. Собственно, ее отец там жил, а мать бывала наездами.

— А почему они жили в Москве? В те годы, кажется, бизнес не очень…

— Она тебе и это не сказала? — В лице у Кати мелькнуло самолюбивое удовлетворение. — Отец Шерил был дипломатом, советником американского посольства в Москве.

Ничего себе! Но как же Шерил могла скрыть это от меня? Как уклончиво ответила на мой вопрос, кем были ее родители! Зачем, почему?

Я прикрыла глаза — отчасти, чтобы переварить этот шок, отчасти из-за того, что мне стало даже неловко перед Кати, что Шерил меня так прокатила. Но, употребив мысленно это слово, «прокатила», я почувствовала, что оно страшно не подходит ни самой Шерил, ни ее необычайной скрытности, и объяснение будто всплыло само собой: я вдруг поняла, что Шерил на самом деле уже давно была убеждена, — и не меньше, чем я сама, — что мы сестры-близнецы, но оттягивала момент, когда придется посмотреть этому факту в глаза. Потому что тогда ей пришлось бы поставить под сомнение всю свою жизнь, свои родственные связи, начать искать секреты, разгадки которых могут оказаться мало привлекательными… Ее — нашей? — матерью может оказаться, теоретически, и как какая-нибудь забытая богом и людьми алкоголичка из русской глухомани, так английская королева! А Шерил уже приходилось однажды в своей жизни пережить потерю матери и отца, поиметь приемную мать, отношения с которой никогда не были слишком теплыми, приемного отца, который их бросил… Теперь, снова здорово, еще одна мать? Еще один отец? А вдруг уже тоже потерянные?

Да, я поняла Шерил. Мне тоже было бы неприятно, до холода в животе неприятно, предположить, что моя мама — не моя, и что на сцене может возникнуть другая, некая неведомая мать… Или отец? Я ведь тоже одного отца, считай, потеряла… Но за себя я особенно не боялась, считая свою психику стойкой и здоровой. У моей мамулечки все равно никто не отнимет мою любовь, хоть тридцать новых найдется.

— Робин, отец Шерил и мой брат, прожил эти три года в Москве, а Вирджини жила на два дома… Она не любила бывать в СССР, и вовсе не рвалась туда, но она любила своего мужа… Во всяком случае, так считали все.

В последней фразе прозвучал намек на нечто, мне неведомое, какие-то счеты, какая-то ревность… Но я не стала вникать — у меня были вопросы поважнее:

— Хорошо, понятно, Москва, но откуда предположение, что у Шерил русский отец? Ее мать, следуя вашей логике, изменила своему мужу с русским?

— Никакой логики у меня нет, — сухо сообщила Кати. — Я ничего не предполагаю. Но только в начале их супружества — за четыре года до того, как появилась Шерил, — Вирджини поделилась со мной страхами, что она бесплодна. Не могла забеременеть. А потом, после Москвы — вдруг пожалуйста, с пузом.

— Но если она была бесплодна — то как же она смогла забеременеть от кого бы то ни было? Хоть от русского, хоть от негра — бесплодие есть бесплодие, не так ли?

— Ты еще с этим не сталкивалась, и не желаю тебе столкнуться — и не знаешь, что такое затащить мужика к врачу! Я тебе сказала — Вирджини поделилась со мной страхами! То есть, она подозревала только, что бесплодна, а проблема могла быть — и была, я уверена! — в моем брате! Подумай на секунду, у меня ведь тоже детей нет! Не вышло… А Робин мой брат… И на отца своего Шерил ни капельки не похожа, ни на йоту.

— Ну, это необязательно, — пробормотала я, вспоминая мамины слова о моей непохожести на папу. Я его почти не помню, но у мамы было несколько старых фотографий с ним. Да, уж если мы с Шерил действительно сестры — то не он, не этот невысокий и довольно невзрачный мужчина с редкими серыми волосами и выцветшими глазами цвета болотной воды наш отец…

— Необязательно? — Кати сверлила меня глазами. То ли я что-то сказала не так, либо в ее голове мелькали мысли, не слишком ей приятные, но она вдруг сделалась недружелюбной. — Может быть. Не все похожи на отцов, ладно. Но ты-то откуда взялась, в таком случае?

— Вот я тоже хотела бы узнать — откуда я взялась? Или — откуда взялась Шерил? Короче, откуда мы обе взялись… А на мать свою Шерил похожа?

— Весьма. Вирджини тоже была…

Мне показалось, что Кати хотела сказать: красивая, но этой было выше ее сил. Поэтому, помявшись, она закончила фразу:

— … высокая блондинка.

— Хорошо. Но если бы даже мать Шерил изменила своему мужу, то это все равно не объясняет, отчего нас две…

— То-то и оно.

Кати замолчала, сосредоточившись на рыбе под белым соусом. Я тоже стала ковырять свои отбивные из ягнятины — они мне так понравились вчера у Джонатана, что я готова была их есть каждый день. Но сегодня кусок не лез в горло, и мясо стыло на тарелке, покрываясь белыми крупичками жира.

— Скажите мне, Кати, — заговорила я проникновенно, — у вас ведь есть какая-то мысль, я права? Вы нашли объяснение нашему сходству?

Кати подняла на меня глаза и тут же их опустила обратно, к рыбе.

— Может быть, тут вообще никаких загадок, и мы с ней просто — двойники, игра природы, проказа случая?

Кати снова посмотрела на меня, на этот раз скептически, и хмыкнула, словно я неудачно пошутила.

— Кати, для меня это очень важно! Поставьте себя на мое место: встретить Шерил и задуматься о какой-то тайне, с которой связано наше рождение…

— А вы себя на мое — не хотите поставить? Я удочерила Шерил, полагая, что она моя племянница! А теперь выясняется, что она мне вообще никто!

— Выясняется? — заинтересованно спросила я. — У меня лично ничего не выяснилось…

— Ну все же просто, как белый день: Вирджини родила двух девочек! От своего русского любовника, а вовсе не от моего брата! И она боялась, что он что-то заподозрит! Мало того, что они на брата не похожи, так еще и двойняшки! Ни в ее, ни в нашей семье нет никакой наследственности, чтобы иметь близнецов! И Вирджини пристроила кому-то второго ребенка, боясь конфликта и развода с мужем! Поверьте, ей было что терять при разводе: такого мужчину, как мой брат, еще поискать нужно! Красавец, умница, блестящий дипломат, богат, образован, манеры — да все, все что только нужно женской душе!

У нее проступили красные пятна на щеках. Завидует, — удивилась я, — завидует жене собственного брата! И ревнует. Оказывается, еще и так бывает…

Я улыбнулась со всей доступной мне доброжелательностью:

— Шерил говорила мне, что родилась в Париже.

— Из этого не следует, что она не была зачата в Москве, — едко ответила Кати.

— Да, но как тогда я оказалась в Москве? Если я — вторая девочка, которую кому-то пристроили, то было бы логично, что пристроили в Париже. Или хотя бы во Франции. Не отправили же меня посылкой в Москву на адрес моей мамы.

Мама, вспомнила я. Она клялась, что я родилась у нее одна-единственная. А получается, если следовать логике Кати, что я вообще родилась не у нее. А у Вирджини… Обманывала?

— Ну, этого я не могу знать, — пожала плечами Кати.

Больше я не приставала к ней с вопросами. Кати я не интересовала, ее вообще, похоже, не интересовало ничего, кроме ее личных переживаний, и вряд ли она могла мне сказать еще что-либо существенное. Вежливо распрощавшись, я отправилась к себе домой, на мою новую квартирку, размышляя о том, что где-то в Париже живет кузина Вирджини, у которой она гостила, когда начались преждевременные роды. Разыскать бы ее!

* * *

Проводив меня до моей квартиры, мой охранник зашел в нее первым, сунул нос во все углы и распрощался со мной. Поблагодарив его, я вошла в свое жилище, пахнувшее на меня пустотой и одиночеством. Я зажгла свет во всех комнатах — в своей, в гостиной и в комнате Шерил, в которую она так и не ступила. В этой квартире, в которой я сама прожила всего-то неполную неделю, витал дух необжитости. Комната Шерил была вообще без мебели — мы не успели ее перевезти, гостиная была обставлена наполовину…

Я набрала Москву, уже ни на что не надеясь. Долгие, длинные, пустые, безнадежные гудки пронизывали мое ухо, мой мозг, все мое тело. Я представила себе нашу квартирку на «Динамо» — сидит ли Игорь возле телефона, глядя на трезвонящий аппарат и догадываясь, кто ему звонит? Или телефон отключен напрочь и его нудные и настойчивые звонки вовсе не тревожат слух Игоря? Или его просто нет дома… И вообще, я права насчет другой женщины?

Я погасила везде свет и забилась в свою комнату, чувствуя, что сейчас сойду с ума от печали, одиночества и страха, незаметно подобравшегося ко мне. Все, все, что составляло мою жизнь, рушилось — или уже рухнуло? Я, конечно, ни на секунду не допускаю, что все эти чудовищные предположения Джонатана могут оказаться правдой… Но отчего Игорь так непонятно исчез, оставив меня без поддержки, без своей заботы, любви, совета? Странно, однако, что деньги на моем счету не кончались — единственная вещь, которая меня хоть как-то утешала и обнадеживала в моем ощущении одиночества. Шерил тоже меня покинула, она находилась за пределами этого мира, — если не ее тело, то ее сознание; и с ней тоже нельзя было ни поговорить, ни посоветоваться, ни просто помолчать, касаясь плечом… Джонатан, к счастью, был, существовал, ему можно было позвонить. Но к счастью ли? Страшно было впасть в чувства, которые так напрашивались, так навевались всей этой кошмарной ситуацией и рыцарским поведением Джонатана — чувства, которые я сочла бы предательством по отношению к Игорю.

Однако сам Игорь — не предал ли он меня? Куда и почему он пропал? Да, у него нет моего нового номера телефона, но почему он ни разу не попробовал позвонить по старому? Почему не звонит моей маме? Если бы он хотел меня найти — нашел бы! В конце концов, есть Владимир Петрович, которого можно было бы попросить сходить в Сорбонну… Там знают, что я в больнице, там Джонатан, который мог бы объяснить… Мог, наконец, приехать ко мне в Париж, как собирался!

Да и так ли уж прав Джонатан со своими предположениями, что наш домашний телефон может прослушиваться и потому Игорь не разговаривает со мной из дома? Кем, зачем! Бред какой-то. Игорь, я знаю, последнее время работал в основном для Василия Константиновича, помогал в его организационных делах. Василий Константинович имел свою партию, был депутатом и, кажется, очень рассчитывал занять в Думе одно из ведущих мест, с дальним прицелом на президентские выборы… И если допустить, что телефон Игоря подслушивают — или Игорь только боится того, что подслушивают, — политические противники Василия Константиновича, то все равно, при чем тут наши с ним частные разговоры? Причем тут Шерил? Уж не влезла ли она, действительно, со своей экологической активностью, поперек интересов кого-то, кому на экологию глубоко наплевать (чем у нас никого не удивишь, прямо скажем), но кому зато вовсе не наплевать на доходы…

Тогда получается вот что: именно те, кому мешает Шерил, должны финансировать партию Василия Константиновича! Иначе какая может быть здесь связь?

Но тогда…

У меня голова пошла кругом от домыслов и догадок. Все это была чистой воды теория, если не сказать — фантазия; но эти домыслы хоть как-то увязывали между собой события, хотя и оставляли кучу пробелов и безответных вопросов… Мне показалось, что мои мозги аж заскрипели от натуги, свинчивая все эти реальные и предполагаемые элементы в единый блок. Ужасно хотелось позвонить Джонатану и поделиться с ним своими соображениями, но, с другой стороны, хотелось додумать все до конца. Я завалилась на диван и уставилась в потолок.

Но тогда… Я остановилась на слове «тогда» и за ним что-то должно было последовать. Что же? А вот что: партия Василия Константиновича кем-то финансируется, ясное дело. И финансируется тем, кто имеет деньги. Ба-а-альшие деньги… И интересы в Думе. Это я сообразила не оттого, что я такая умная, просто про подобные вещи так часто пишут в газетах, что они стали прописной истиной, укладывающейся даже в сознании ребенка. Русского ребенка, разумеется, никакой иностранец не дотумкает сходу до наших «прописных истин»…

Я снова стала натужно вспоминать лица, виденные во время выходов с Игорем, пытаясь определить среди них обладателей больших денег. Я абсолютно уверена в том, что я их видела, что я с ними говорила, вежливо улыбалась плоским шуткам, не слушая их разговоров и не вникая в смысл реплик… Лица выныривали из памяти и тут же погружались обратно, в ее темные непроницаемые воды. Все те, кого я могла бы записать в разряд потенциальных «финансистов» партии Василия Константиновича, были поразительно похожи между собой. Похожи мясистыми лицами, маленькими невыразительными глазами, дорогими костюмами, нелепо сидящими на толстых боках и животах, жирными, коротко стриженными, квадратными затылками…

Память моя буксовала, случайно всплывавшие имена не соотносились с обликами. Черт с ними, сказала я себе. Кто да что — какая разница? Важно, что они существуют, финансируют и имеют интересы Думе. И лошадка, которая вывозит эти интересы — наш многоуважаемый Василий Константинович. Или ввозит, если хотите, в Думу. От перемены мест слагаемых сумма-то не меняется. А уж если Василий Константинович и дальше собрался двигать, с прицелом на президентское кресло, то ставки возрастают в несколько раз… И, допустим, Шерил хотела помешать этим людям делать ба-а-альшие деньги. И ее решили убрать осторожненько, чтобы под ногами не путалась. Это тоже наши каждодневные прописные факты, никто уже и не удивляется этой криминальной логике.

Знал ли об этом Василий Константинович? Не думаю. Вряд ли. Он только пользуется этими деньгами, а уж как их добывают те, кто их ему дает, — ему безразлично. Лишь бы давали — деньги не пахнут… Скорее всего, эти люди обратились напрямую к Игорю…

Почему к нему? Я вижу только одно возможное объяснение: за Игорем водится репутация большого умника, толковой и дельной головы. И ему могли предложить работу по розыску некоей Шерил Диксон, которая мешает спокойно делать деньги…

* * *

И вот тут-то и выяснилось, что мы с ней загадочным образом похожи, как две капли воды. И к тому же познакомились, подружились, проводим время вместе и вообще считаем себя сестрами с неразгаданной тайной нашего рождения… Большой и неприятный сюрприз для Игоря. Тогда объясняется, отчего он так заорал, чтобы я немедленно прекратила с ней общаться. И тогда же получается, что я была более, чем права, когда сказала Шерил, что она в опасности… Взрыв в машине — не тому ли доказательство?

Возбужденная собственными рассуждениями, я вскочила и отправилась на кухню сделать себе чаю. Жаль, что я так мало интересовалась делами Игоря. Ничего толком не знаю, не понимаю. Даже что он, собственно, делал для Василия Константиновича — и то представляю себе смутно. А уж кто мог обратиться к нему с подобной просьбой — и подавно… Николай Георгиевич? Мне казалось, что этот человек имеет отношение к армии. Но что-то было в нем от мафиози, крестного отца. Одно другому, может, не мешает? Он никогда нигде не высовывался, не светился, существовал тихо, как серый кардинал, за спиной у Василия Константиновича, но явно вершил важные дела и принимал важные решения — ни одно собрание «мозгового центра», состоящего из Игоря, Андрюши, самого Василия Константиновича, не обходилось без Николая Георгиевича. Может, он вообще «вор в законе»? Криминальный «авторитет»?

А Андрюша? Эксперт по экономическим вопросам! Уж не он ли озаботился вверенной ему экономикой, которой могли угрожать действия «Чистой Планеты»?

Или за покушением на Шерил стояли другие лица, которых я вообще не знала? В конце концов, Игорь работал и на других людей. На людей заметных, с тугими карманами и видными постами…

Налив себе чаю, я устроилась за маленьким откидным столиком. Хорошо хоть, что кухни во Франции сдаются оборудованные — мебель встроенная, не вывезешь. Как бы то ни было, Игорь оказался втянут в поиски Шерил. Вот только одного не могу понять, — прихлебывала я горячий чай маленькими глотками, не чувствуя, как он обжигает мне горло, — как же Игорь, осознав, что в опасности находится не только Шерил, неведомая ему девушка из далекой Америки, но и я, его любимая женщина, с которой он прожил почти три года и на которой хотел жениться, — как же он мог исчезнуть куда-то, бросив меня в опасности?!

Нет, я не верю! Игорь не мог быть причастен к попытке убить Шерил… Во всем этом бредовом нагромождении причин и следствий, которые я тут понастроила, попивая свой обжигающий чай, лишь одно-единственное предположение верно: уж если бы Игорь действительно был связан со взрывом, он не смог бы больше смотреть мне в глаза. Тем более, что от взрыва пострадала еще и я. Игорь бы именно так и сделал — исчез. Стер самого себя из моей жизни.

Так неужели же это правда?

* * *

Наверное, я заснула, сном печальным и холодным, потому что когда зазвонил телефон, я обнаружила, что лежу одетая на диване, при ярком свете в моей комнате. Вскочив с сердцебиением, я негнущимися ногами потопала в гостиную. Телефон стоял на полу и, наклонившись к нему, я чуть не упала от головокружения. Кто может мне звонить, — с ужасом думала я, — кто знает номер этого телефона?

Полиция, — сообразила я. — И Кати, я ей оставила номер.

Это была Кати.

— Извини, что поздно… Не разбудила?

— Нет, — соврала я. — Что случилось?

— Не могу заснуть. Все думаю, думаю… Для меня это такой шок, ты знаешь…

Меня бил озноб и руки мои были ледяными. Я не чувствовала трубку телефона в пальцах. Неужели она меня разбудила только за этим?

— Я понимаю, — ответила я, — для меня это тоже шок.

— Я вот что хотела спросить тебя: Шерил не говорила тебе про свою двоюродную тетю, которая живет в Париже?

Ах, вот оно в чем дело! Кати идет тем же путем, что и я.

— Как-то мельком.

— Не знаешь адреса?

— Нет, к сожалению. — «А если бы и знала — не дала бы», подумала я. — Сама хотела вас спросить об этом.

Кати помолчала.

— Ну что ж, извини тогда…

— Как ее фамилия, не знаете? — вдруг спросила я.

— Да нет, к сожалению. Я с ней не знакома.

— Если она кузина Вирджини, следовательно, она дочь либо брата, либо сестры одного из родителей Вирджини… Не знаете, кого именно?

— Кажется, по линии отца.

— А девичья фамилия матери Шерил?

— Хайсмитт. Ты рассчитываешь ее найти по девичьей фамилии Вирджини?

— Если у отца Вирджини был брат, и эта кузина — дочь брата, то есть шанс, что у нее такая же девичья фамилия. Можно попробовать. Здесь, во Франции, есть такая штука — Минитель, вроде телефона с компьютером, к которому подсоединена огромная справочная сеть. Может, повезет.

— Интернет, что ли?

Право, американцы стали меня раздражать. Почему они считают, что они все изобрели в этом мире и ко всему, чего-либо стоящему, приложили руку? Какая-то мания величия в масштабах государства.

— Минитель существует уже лет пятнадцать, — терпеливо объяснила я, — тогда как вашему Интернету — каких-то тройка лет будет.

— Ну, Интернет существует уже давно… — протянула Кати. Не сдается рядовой американец без боя. Но не читать же ей лекцию по истории компьютерных сетей?

— Какое это имеет значение, Кати, — мягко ответила я. — Главное — найти адрес этой кузины.

— Скажешь мне тогда, ладно?

— Обязательно, — сказала я, хотя вовсе не была в этом уверена. — Спокойной ночи, Кати.

* * *

С утра я отправилась на почту, исполненная решимости сесть на Минитель. И только уперевшись в глухо закрытые двери, я с отчаянием поняла, что сегодня у нас воскресенье. Неужели ждать до завтра? Но завтра — Рождество! Я просто не доживу до вторника от нетерпения!

Возле почты была телефонная кабина и я ворвалась туда, треснувшись лбом о стеклянную складную дверь. Джонатан, к счастью, оказался дома. Мне снова почудилось, будто он сидел и ждал моего звонка — у него ведь до сих пор нет моего номера телефона… Какой-то остаточный страх, которому я уже сама не верила, не позволял мне его дать. Впрочем, он у меня его и не просил — чувствовал, что я все-таки не доверяю ему до конца.

* * *

«Нет ничего проще, — сказал он, — у меня дома есть Минитель, ты не обратила внимания?»

Влетев с легкого мороза в его квартиру, я поцеловала его, как принято во Франции, и он, придержав меня руками, поводил носом в моих волосах, шумно вдохнув: «Как хорошо пахнут твои волосы — морозом и свежестью…» И разжал руки.

— Рассказывай, — сказал он, садясь на диван. — Что-то новое надумала?

Выслушав мой отчет о разговоре с Кати, он только кивнул:

— Я это примерно так себе и представлял… Кофе хочешь?

— Хочу! — крикнула я, устраиваясь перед экранчиком Минителя.

Спустя два часа у меня на руках был список из адресов двенадцати дам, проживавших в г. Париже, чьи девичьи фамилии были Хайсмитт и чьи даты рождения были не позже 60-го года — возраст кузины должен был быть в пределах возраста матери Шерил, плюс-минус несколько лет. Нам с Шерил было по двадцать одному году, заканчивался 95 год, ее матери было бы никак не меньше сорока лет, а то и больше, учитывая, что она была замужем четыре года до рождения Шерил…

Было решено ехать немедленно. Джонатан разогрел свой Ровер, придержал мне дверь и я плюхнулась на переднее сиденье, сразу же погрузившись в представление и предвкушение возможной встречи. Если повезет, то…

Не прошло и пяти минут, как Джонатан неожиданно затормозил и вышел из машины, обронив: «Я сейчас».

Недоумевая, я проводила его глазами. Он вошел в цветочный магазин и через десять минут вышел из него с нарядным, но сдержанным букетом. Я была очень тронута, но таскаться целый день с букетом мне не улыбалось.

— Это не тебе, — словно прочитав мои мысли, заявил с усмешкой Джонатан, кладя цветы на заднее сиденье.

— А кому же? — опешила я.

— Тетке Шерил. Если она в твоем списке, конечно. Ты ведь, небось, не подумала, что хорошо бы придти с цветами? Тем более, что дело к Рождеству…

А ведь и впрямь не подумала.

— Ты молодец, — похвалила его я.

— Что будешь ей говорить? — поинтересовался Джонатан, когда мы подошли к дому первой мадам, бывшей в девичестве Хайсмитт.

— Не имеет значения. Если она не закричит при виде меня «Шерил!», то остальное неважно.

* * *

Она оказалась четвертой в списке. Внизу, по интерфону, на вопрос «кто там?» я ответила: «Это я». Я никогда не задумывалась, похожи ли наши с Шерил голоса, или ей просто было неловко переспрашивать, но дверь подъезда открылась. Лифт выпустил нас на третьем этаже, и мы сразу же увидели приоткрытую на цепочку дверь — должно быть, наши голоса все-таки не совсем похожи. Из-за дверей выглядывала женщина, довольно пожилая, с аккуратно уложенными крашеными волосами и настороженным лицом. Увидев нас, она начала снимать цепочку с двери и защебетала:

— Шерил, это ты, моя девочка! Что случилось с твоими волосами? Неужели ты решила постричься? Это надо же — обратилась она к Джонатану, — чтобы с такими волосами расстаться! Вы, как мужчина, объясните ей, что длинные волосы — это состояние для женщины! Ох, простите, познакомимся: Жюстин.

Как удачно! Она, как я и предполагала, приняла меня за Шерил, а Джонатана — за ее дружка, и теперь мы хотя бы узнали ее имя.

— Джонатан, — протянул руку «дружок» и вручил букет роз.

— Ой, как это мило, спасибо! Проходите, проходите, ты давно не была у меня, девочка. Что же не позвонила?

Я понимала, что как только я открою рот, она сразу поймет, что я — не Шерил. И голос не тот, и акцент к тому же. Поэтому я просто улыбнулась и прошла в гостиную, следуя жесту хозяйки — мне хотелось сначала расположиться по-домашнему, чтобы не испугать ее и не быть выставленными в ту же минуту за дверь.

— Кофе хотите?

Мы дружно кивнули, улыбаясь изо всех сил.

Жюстин отправилась на кухню, из которой доносились потрясающе вкусные запахи — должно быть, она ждала гостей к вечеру.

Мы уселись на огромный старинный диван, оббитый темно-коричневым бархатом, с затейливо гнутыми деревянными ножками и подлокотниками и бесчисленным количеством маленьких подушечек, таких же бархатно-коричневых с золотыми клепочками. На кофейном столике из красного дерева стояла серебряная вазочка с искусственными цветами и серебряный подсвечник с рождественским еловым веночком по ободу. Мне нравилась эта гостиная, уютная и старинная, с большим камином в углу, с темным буфетом из вишневого дерева, с этажеркой, уставленной фарфоровыми безделушками, какими-то куколками и вазочками… В ней все было не так, как в наших малогабаритных и бедноватых квартирках в России, но в то же время, все чем-то неуловимо напоминало дом моей бабушки — дух времени, дух другого поколения витал в нем, и присущее этому поколению ощущение тепла, надежности, неколебимой разумной устроенности жизни…

Бабушка, подумала я. У меня была бабушка, она умерла, И дедушка был, только он еще раньше умер. Но они были, я их помню, и они меня любили, свою внучку. Неужели может со мной случиться такое, что вдруг все эти люди, которые мне так дороги, обманывались или обманывали? И я им не внучка и не дочка, а не известно кто?

Чушь, чушь, чушь! Главное, что любили, и любят по сей день, и я их люблю — навсегда. А все остальное не имеет никакого значения!

Жюстин появилась из кухни с подносом, на котором стоял кофейник, фарфоровые чашечки и тарелка с бисквитами. Я помогла ей расставить все это на столе, Жюстин разлила кофе по чашкам и, наконец, уселась.

— Ну, рассказывай, как живешь, моя милая?

Откашлявшись для храбрости, я произнесла, глядя ей в глаза:

— Дело в том… Я не Шерил.

Жюстин не поняла. Она улыбалась, думая, что в этом содержится какая-то шутка, которую она не может уловить.

— Я не Шерил, — повторила я. — Меня зовут Оля. И мы с Шерил очень похожи.

Чашка звякнула о блюдце, глаза округлились, изумление залило их до слез. Она переводила взгляд с меня на Джонатана до тех пор, пока изумление не начало сменяться страхом. Должно быть, ей уже стало мерещиться, что я аферистка, шантажистка и налетчица.

— Я специально пришла к вам, — сказала я веско, — чтобы сообщить, что Шерил попала в больницу.

Это было грубо, но я умышленно выдала эту информацию в первую очередь: Жюстин враз перестала бояться меня — теперь она начала бояться за Шерил. В лице появилась растерянность, затем беспокойство:

— Как в больнице? Что случилось?

— Она пострадала при взрыве, но она жива, не волнуйтесь, — поторопилась я успокоить женщину.

— А… — у Жюстин в глазах заблестели слезы, — все на месте?

— Все на месте, — кивнула я. — Только она без сознания.

Жюстин ахнула, закрыв рот руками.

— Врачи говорят — должна выжить, — добавила я.

Жюстин не отнимала рук от лица.

— Какой взрыв? Диверсия в метро? — проговорила она, наконец.

— Нет… Взорвалась ее машина. Преступников не нашли.

Жюстин растерянно молчала, и я поняла, что наступил момент для настоящего разговора.

— Это было самое настоящее покушение… Мне нужно многое рассказать вам, Жюстин, и многое у вас спросить. В этой истории слишком много загадок, и может быть, вы поможете прояснить некоторые из них…

Жюстин не смотрела на меня, уставившись с сокрушенным видом куда-то в кофейную чашку. Она думала о Шерил, и мыслями она была далеко, с ней, своей племянницей, тогда как я, сидевшая рядом, была ей чужой и ей не было до меня никакого дела. Между нами возникла стена, прозрачная, как стекло, и прочная, как стекло пуленепробиваемое.

— Я не стригла мои волосы, — проговорила я проникновенно, не давая воцариться пуленепробиваемой тишине, — а они у меня были такие же длинные и красивые, как у Шерил… Мне их остригли. В больнице. В той же самой, где лежит сейчас без сознания Шерил.

Я выразительно посмотрела на Жюстин. Жюстин продолжала созерцать свою чашку, лишь мимолетно и как-то искоса подняв на меня глаза.

— Я тоже попала во взрывную волну, — продолжала я с драматическим нажимом, — хотя пострадала меньше: я была дальше от машины. И, чтобы понять, кто хотел нашей смерти, мне необходимо понять, отчего мы так с Шерил похожи…

Я нарочно так сказала: «кто хотел нашей смерти». Я до сих пор не знала, кто и чьей смерти желал, но эта резкая, как пощечина, фраза просто обязывала тетю Шерил рассказать мне все, что она знала о нашем рождении.

— Могу я увидеть ваши документы? — вдруг спросила Жюстин

— Пожалуйста, — я протянула свой паспорт и Джонатан полез за своим удостоверением личности.

— Это твой друг или друг Шерил? — кивнула Жюстин на Джонатана, принимая его удостоверение.

— Наш общий друг.

— Так ты — русская? — разглядывала она мой «серпастый-молоткастый».

— Как видите.

— И как ты тут оказалась? Как ты нашла Шерил?

— Я ее не искала. Мы с ней встретились случайно…

И я рассказала Жюстин нашу короткую историю, обойдя молчанием коробку отравленных конфет, загадочных «одноклассников», поразительную осведомленность Игоря — бедной Жюстин и так хватило переживаний.

Я закончила говорить. Воцарилось молчание. Мы терпеливо ждали.

— Я… — с трудом расклеила губы Жюстин. — Вы понимаете…

Ну же, ну! Говори, Жюстин!

— А Кати знает? — выпалила она, явно вместо каких-то других слов, которые уже была почти готова произнести.

— Знает. Она здесь, в Париже.

Мы снова замолчали.

— Мы понимаем, Жюстин, — вдруг нарушил тишину Джонатан, — что вам трудно решиться вот так, сходу, рассказать незнакомым людям доверенные вам секреты…

Это он правильно сказал, Джонатан. Теперь, когда наличие секретов установлено и легализовано, ей будет легче их рассказать.

— …Но вы видите эту девушку из России, которая похожа на вашу племянницу, словно ее сестра-близняшка. Разве такое сходство может быть случайным? Поймите, вокруг этих двух девушек так много загадочных и опасных событий, что совершенно необходимо прояснить их, хоть частично! Кто знает, может быть их судьба сейчас в ваших руках, — воскликнул он патетически.

Логики в этом было мало, Джонатан блефовал, но на Жюстин, тем не менее, подействовало.

— Это не мои секреты, дети мои, — вздохнула она. — Я не имею права их разглашать.

Жюстин задумчиво гладила бархатную подушечку и молчала, но мы с Джонатаном чувствовали, что лед тронулся.

— Для Вирджини это уже ничего не изменит, — поднажала я. — Она погибла много лет назад. А вот для Шерил как раз очень важно. И для меня тоже. Чтобы нам не погибнуть…

Мне было немного стыдно так сгущать краски, но что же было делать? Надо же как-то заставить ее говорить!

— Хорошо, — решительно тряхнула Жюстин крашеными кудрями. — Но если у вас на уме что-то недоброе, имейте ввиду, я нигде потом официально не подтвержу свои слова.

Я встала и подошла к ней вплотную.

— Посмотрите на меня внимательно, Жюстин, вглядитесь в мое лицо. И вы увидите, что оно покрыто шрамами. Посмотрите на мои руки — вытянула я ей под нос свои бледные пальцы, — на них тоже шрамы. Это следы ожогов и осколков стекла, которые впились в мою кожу. То же самое у Шерил, только еще сильнее, она ведь была рядом с машиной… Это вообще чудо, что мы не оказались обе внутри. Мы должны были с ней ехать… Шерил уже завела мотор и протирала стекла в ожидании, пока я спущусь. Знаете, что ее спасло? Что она пошла мне навстречу, чтобы придержать дверь: у меня в руках были сумки….

Мои слова произвели впечатление. Жюстин с потрясенным видом схватилась за кофейник. Подлив себе кофе, она произнесла, не отрывая глаз от своей чашки:

— Шерил родилась в Москве.

* * *

Я, кажется, ахнула. Джонатан метнул на меня быстрый многозначительный взгляд и легонько кивнул, призывая взять себя в руки.

Жюстин смотрела в окно, покачивая головой, словно упрекала кого-то, кого здесь не было. Может быть, Вирджини? На балконной ограде сидел белый голубь и тоже смотрел на Жюстин, наклонив набок голову. Оторвав свой взгляд от затуманенного стекла, Жюстин направилась из комнаты, обронив на ходу: «Я сейчас вернусь».

Вернулась она спустя несколько минут с каким-то пожелтевшим листком бумаги в руках. Взяв с буфета очки, она села на свое место, надела очки, расправила листок бумаги перед глазами и посмотрела на нас поверх него:

— Я прочитаю вам… Это письмо Вирджини. Вы поймете лучше, чем если я начну объяснять. Но помните все же, что если что — я ничего не говорила и ничего не знаю.

Избегая моего взгляда, она снова уткнулась в листок бумаги. Мы замерли в ожидании.

Но Жюстин опять подняла глаза:

— Письмо написано по-английски. Вам переводить?

— Не надо.

Откашлявшись, она, наконец, начала читать.

«Здравствуй, моя дорогая Жюстин…» — Ну это я пропущу, не имеет значения… Так, так, ага, вот:


… quot;Я убеждена, что мужчина никогда не будет любить бесплодную женщину так же, как любил бы мать своего ребенка. Я убеждена, что ребенок никогда не будет любить приемную мать так же, как любил бы родную… У нас не нельзя усыновить, не сказав правду ребенку, но эта правда будет всегда стоять между нами — между мной и Робином, между мной и ребенком…

Я хочу этого избежать. Я решаюсь на этот шаг из любви к Робину, из страха его потерять — ты знаешь, как тяжело мне достался этот блистательный любимец женщин; я решаюсь на этот шаг во имя нашей взаимной любви с моим будущим ребенком…

Это будет очень трудно сделать. Трудно в практическом смысле, хотя я все уже продумала и уже договорилась обо всем в Москве с людьми, которые мне помогут найти младенца, — и ещё более трудно психологически. Я должна обмануть всех , включая самых близких мне людей, обмануть их хорошо и убедительно, и мне не с кем поделиться всем этим, не у кого попросить совета и поддержки, кроме тебя, моей единственной подруги…

Пожалуйста, сожги это письмо, как договаривались. Ты знаешь, что тебе я доверяю полностью, но кто может поручиться, что оно никогда не попадет в чужие руки?quot;


Жюстин оторвала взгляд от страницы.

— Ни одна душа не знает об этом. Вы первые, кому я доверила секрет Вирджини. Может зря…

Наткнувшись на мой взгляд, она добавила торопливо:

— Нет, я вам доверяю, не думайте. Но все же… Никто не должен знать об этом, и в первую очередь — Кати.

— Это я могу пообещать вам твердо… Так получается, что Шерил — вообще не ребенок Вирджини? — я посмотрела на Джонатана. Он в ответ прикрыл глаза.

— Да, — вздохнула Жюстин, — ты права, Оля.

— Вы знали, что девочек было две?

— Нет. Я вообще не знаю ничего. И как ей только удалось все устроить, как удалось вывезти младенца из СССР?

— Но каким образом получилось, что официальное место рождения Шерил — Париж?

— Это-то как раз было очень просто сделать. Она приехала ко мне с младенцем, и через несколько дней мы пошли в мэрию и заявили, что преждевременные роды произошли у меня дома… В те времена никаких иных подтверждений не требовалось.

— Вот почему наши даты рождения расходятся! — воскликнула я.

— Да, теперь понятно… А живот — она носила накладной? — спросил Джонатан.

— Сообразил, — кивнула Жюстин, — правильно. Вирджини сообщила всем, что беременна. Робин был счастлив — четыре года им не удавалось родить ребенка и он уже начал отчаиваться. Стал поговаривать об усыновлении… Но Вирджини не хотела — я вам прочитала ее доводы. Она предпочла пойти на обман. Муж был в Москве, она у себя в Бостоне, так что она почти ничем не рисковала. Поехала в Москву, когда была «на седьмом месяце», повидать Робина. Затем, якобы боясь преждевременных родов, она через неделю покинула его. Только он не знал, что границу она пересекла с ребенком. Версия для Робина, как и для всех остальных — преждевременные роды в Париже, когда Вирджини гостила у меня… Это все, что я знаю.

Мой мозг закипал от мыслей. Мне необходимо было поскорей уйти отсюда, обдумать услышанное, обсудить это с Джонатаном.

— Спасибо, Жюстин, — с чувством сказала я. — И не жалейте о том, что раскрыли нам этот секрет. Раз уж получилось так, что мы с Шерил встретились, я бы так или иначе докопалась до правды.

Улыбка Жюстин была жалкой.

— И вот еще что… Кати тоже задумалась о нашем необычайном сходстве. И спрашивала меня, не знаю ли я от Шерил вашего адреса.

— Мне бы не хотелось… — вскинула глаза Жюстин.

Я ее понимала. Мне бы тоже не хотелось.

— Я скажу ей, что мои попытки найти вас не увенчались успехом. Шансов на то, что она сама разыщет вас, крайне мало: по-французски она не говорит, Минителем воспользоваться не сможет…

— А, так ты меня нашла по Минителю?

— Да, по вашей девичьей фамилии. К счастью, что она у вас такая же, как у матери Шерил.

— Ты умная девочка. Удачи тебе.

Расцеловавшись с Жюстин, мы направились было к дверям, но она остановила меня, взяв за плечо.

— Ты… Я хочу, чтобы ты знала: я Шерил люблю. Это не важно, родная она мне племянница или нет. Я ее люблю, и — если ты ее сестра — то ты для меня тоже, как племянница… То есть, я хочу сказать, что если тебе понадобится моя поддержка, помощь — ты не стесняйся… Ты приходи, звони. Ладно?

Я сжала в ответ ее руку. Жюстин открыла дверь. Первым шагнул за порог Джонатан. Удержав меня за руку, Жюстин прошептала:

— А этот Джонатан — ему можно доверять?

— Можно, — сказала я твердо и, чмокнув Жюстин, вышла за дверь.

Ах, как бы мне самой хотелось в это верить!..

* * *

Выйдя от Жюстин, мы уселись на первую попавшуюся лавку. Я вытащила сигареты. Джонатан молча следил за мной. Мне никак не удавалось прикурить, ледяной ветер пронизывал нас насквозь. Моя московская шубка — подарок Игоря — меня отлично защищала, но Джонатан носил до неприличия легкую куртку и, хотя мне никогда не приходилось видеть его замерзшим, с некрасивым покрасневшим носом, я сказала ему — ладно, пойдем, холодно, здесь не лучшее место для страданий…

— Если ты беспокоишься обо мне, то не стоит, — ответил он и вытащил из кармана зажигалку «Зиппо» — самую подходящую из всех возможных зажигалок для прикуривания на ветру. Удивительная предусмотрительность, ведь он не курит…

Я затянулась, размышляя. Впрочем — «размышляя» — это неудачно сказано… Вряд ли я сумею найти вам слова, которыми можно было бы выразить мои ощущения. Я была ошарашена… нет, больше — я была подавлена… нет, — я была просто раздавлена, как бетонной стеной, свалившимся на меня откровением. Шерил — не дочь Вирджини! Но чья же? Моей мамы? А как же мама? Неужели обманула меня?

— Джонатан, — сказала я жалобно, — ты что-нибудь понял?

— Да… Кое-что.

— Моя мама — это наша с Шерил мать?

Джонатан искоса поглядел на меня.

— Или у вас другая мать, а твоя тебя удочерила…

— Пойми, этого не может быть! Мама не могла меня обмануть! Я ведь ее прямо спросила, не удочерила ли она меня! И она сказала — нет. И что я родилась у нее одна-единственная…

Меня била нервная дрожь, сигарета едва держалась в скрюченных пальцах, мне было холодно и плохо. Я захлюпала носом.

Джонатан пошарил в кармане и вытащил оттуда пачку бумажных носовых платков.

— Хочешь, поедем ко мне?

— Хочу, — ответила я.

* * *

Не задавая лишних вопросов, Джонатан наполнил ванну горячей водой, развел в ней пену, дал мне в руки халат и подтолкнул меня к дверям ванной. Я вяло разделась. На меня, после пережитого потрясения, навалилась апатия и какое-то физическое онемение. Двигаясь, как во сне, я сбросила свою одежду на пол и залезла в душистую воду, покрытую розовой пеной, погрузившись в нее до носа. Пристроив душ в коленях, я лежала, ни о чем не думая.

Неожиданно до меня донесся голос Джонатана, который что-то говорил. Я не разбирала слов, но мне не хотелось ему отвечать, мне ничего не хотелось. Он все продолжал говорить и я, наконец, пробормотала: «Не слышу… Я тебя не слышу, Джонатан…» Спустя несколько минут дверь в ванную открылась — я ее, наверное, не заперла, — и на пороге появился Джонатан.

— Ты что-то сказала?

— Что я тебя не слышу.

— А я тебе ничего не говорил.

— Но я слышала твой голос, — вяло возразила я.

— Я звонил. В ресторан.

— Я не хочу никуда идти.

— Я так и подумал, — кивнул он и присел на край ванны. — Поэтому я заказал еду домой. Сегодня ведь Сочельник, ты забыла? Ты любишь индейку?

Конечно, забыла, ведь я не привыкла его справлять двадцать четвертого декабря. А вот, оказывается, сегодня праздник, и надо его праздновать, как все люди — радостно и легко. Да только где же мне взять радости и легкости, когда меня дважды чуть не убили, когда Шерил лежит в коме, когда Игорь пропал!

— Я все люблю…

Я снова заревела.

Джонатан поболтал рукой в воде, легонько наплескивая на меня пену. Затем снял с моих колен душ и полил мне на лицо, смывая слезы. Наклонившись ко мне, он осторожно поцеловал меня в мокрый нос, оторвался, посмотрел мне в глаза и снова наклонился, и снова поцеловал меня в нос, замешкавшись немного… «Сейчас поцелует в губы», — подумала я и закрыла глаза. Мне это было не неприятно, но и не приятно — мне было все равно, мне было не до этого…

Ничего, однако, не произошло. Я открыла глаза и увидела, что он улыбается, глядя на меня.

— Не стоит так долго сидеть в горячей воде, — сказал он, вставая с борта ванны. — Может упасть давление.

С этими словами он направился к двери.

Но не открыл ее, а снял с крючка махровую варежку и вернулся ко мне. Намочив ее, он налил на нее гель и стал меня мыть нежными, осторожными движениями. Тело мое было погружено в воду, и он кружил варежкой по моим плечам, шее… Я снова закрыла глаза. Мне стало удивительно хорошо, и это «хорошо» на фоне только что пережитого потрясения было особенно сильным, всеобъемлющим — это было блаженство.

— Ты спишь, что ли? Встань-ка!

Я послушно поднялась, безразлично подумав о том, что я голая. Клочья тугой пены застряли на моих сосках, затем, повисев немного, поползли по моему животу. Джонатан стянул с себя свой любимый темно-синий свитер с большим отложным воротником на молнии — такие тут называются «водитель грузовика», — и остался в джинсах и футболке. Его варежка заскользила по моему телу. Он смотрел прямо перед собой, ровно на то место, по которому в данный момент плясала махровая рукавица, внимательно и сосредоточенно растирая мою кожу, которая розовела от этого массажа.

— Подними руки.

Я помедлила, не понимая, к чему ведет это действо, но руки все же подняла, закинув их за голову. Джонатан подлил геля на варежку и прикоснулся к подмышкам. От холодного геля и от щекотки тело мое пошло пупырышками и соски встали торчком.

— Что, щекотно? — усмехнулся он, подняв на меня глаза.

Я не ответила.

Дойдя до низа живота, он невозмутимо намылил светлые волосики на моем лобке и скомандовал:

— Повернись-ка.

Я повернулась спиной. Энергично пройдясь от шеи вдоль позвоночника, его варежка закружила на моих ягодицах. Я боялась пошевелиться. Во мне поднялось такое острое желание, которого я еще никогда в своей жизни не испытывала, и я, чувствуя, как слабеют мои колени, изо всех сил старалась его не выдать, с замиранием ожидая, что же будет дальше, куда отправится варежка…

Или он разденется и заберется ко мне в ванну?…

Или домоет меня и отнесет в постель?…

От этих мыслей я почти теряла сознание, точно зная, что сопротивления я не окажу. Я боялась шелохнуться, тело мое словно окаменело от напряжения и мне вспомнились античные мифы, в которых кто-нибудь нет-нет, да и обратится в столб.

Уж не знаю, выразилось ли что-нибудь на той части моего тела, где вовсе нет лица, или это напряжение всех моих мышц меня выдало, только варежка вдруг остановилась. Задержавшись на мгновенье на моем бедре, она вспорхнула и куда-то делась. Я продолжала успешно выполнять функцию столба, аж шею свело, только теперь внутри этого столба полыхал уже не огонь — пожар. Мои уши пытались уловить звук расстегиваемой на джинсах молнии, руки мои просились упереться в стенку, поясница жаждала прогнуться, ноги сводило от желания раздвинуться — но я стойко стояла столбом, не желая быть первой. Ну же, ну же, торопила я, — я ведь больше не могу, я согласна, я на все согласна, прямо сейчас, в ванной, иначе я умру…

Громыхнул душ и по моей коже заструилась вода.

— Ну вот ты и чистая.

Джонатан обхватил меня огромным полотенцем и стал легонько похлопывать по нему, промокая. Подвинул коврик к ванне, подал руку. Я перебралась через борт. Он развернул полотенце и, наконец, в открытую окинул меня всю восхищенным взглядом: «ты красивая девочка».

И надел на меня банный халат.

* * *

Разочарованию моему не было предела. «Я тебе этого никогда не прощу», — злилась я, умирая от неутоленного желания, изо всех сил пытаясь не выдать всю эту компанию эмоций: желание, разочарование, злость. Ни за что!

Но Джонатан будто и не замечал, и даже вовсе не интересовался моими чувствами. Мне даже показалось, что он это делает нарочно и что в уголках его губ притаилась усмешка… Издеваешься, да? Ну мы еще посмотрим, кто кого!

Разъяренная, я переоделась, немножко подкрасила ресницы и вышла как раз в тот момент, когда в дверь позвонили: из ресторана доставили еду.

Несмотря на все мои переживания, аппетит мой оказался зверским. Уминая индейку, я избегала встречаться взглядом с Джонатаном — мне все казалось, что он прекрасно понимает, что со мной происходит, и играет в какую-то игру, в жанре «кошки-мышки» или «а ну-ка догони». Не буду я тебя догонять, — злилась я, — ничего мне от тебя не нужно, и вообще у меня есть Игорь! И боль резанула меня где-то в желудке, — Игорь? Есть ли он у меня? И у кого он есть, мой Игорь? И мой ли… Я уже давно перестала названивать в Москву, домой. Мама все так же не имела ни малейшего понятия о нем; я же, чтобы маму напрасно не волновать, ей наврала, что Игорь уехал в связи с предвыборной кампанией Василия Константиновича по городам и весям нашей необъятной родины вербовать голоса избирателей. Это на самом деле могло быть и правдой, но не объясняло одной, самой важной вещи: почему он сам мне не звонит? Даже не зная моего нового телефона, он мог найти сто разных способов добраться до меня, начиная со звонка моей маме, в надежде, что ей я оставила свой номер телефона…

— Надо ехать в Москву, Оля.

Голос Джонатана донесся до меня из другого мира. Я вскинула глаза. Должно быть, он все это время следил за выражением моего лица и глаза его смотрели с участием и нежностью. Мне стало даже стыдно за мою самолюбивую злость. Может быть, первое впечатление, как это бывает почти всегда, оказалось самым правильным и он действительно quot;гей quot;? Он сказал мне тогда, в больнице, — «я люблю тебя»; но может, речь шла о любви, братской, человеческой? И он просто испытывает ко мне самые нежные дружеские чувства, немного забавляясь при мысли, что я способна воспылать к нему желанием? Выкинуть эти глупости из головы, — приказала я себе. У меня давно не было близости с мужчиной — вот гормоны и заиграли в крови. А дружба — так даже лучше, если он действительно гомосексуалист…

— Ты меня расслышала?

Ах, да, в Москву, сказал он…

— Почему? — тупо спросила я.

— Ты сама не соображаешь, да? — усмехнулся он, ласково глядя.

— Я? Нет… Я в таком состоянии…

— Можем отложить эту беседу.

— Нет-нет, давай обсудим. Я понимаю: в Москву… Чтобы попробовать разобраться в этой истории, да? Я только, Джонатан, не могу одного понять: моя мама не могла меня обмануть! Она могла скрывать от меня правду всю жизнь, — но не тогда, когда я ее прямо спросила об этом.

— А если она тебя удочерила и, как и Вирджини, считает, что ты не должна ни при каких обстоятельствах узнать правду? Ты на мать похожа?

— Нет… И на отца — тоже нет.

— Это, конечно, еще не доказательство, но…

— Ты не знаешь мою маму, Джонатан. Пойми, она не умеет обманывать!

— В таком случае, ее обманули. Возможно, что второго ребенка, то есть Шерил, у нее забрали… Ей не делали кесарево сечение?

— Нет, насколько я знаю…

— Ну, все равно. Женщину в таком состоянии, едва живую после родов, легко обмануть.

— Но ведь обычно второе сердце прослушивается! Даже без всей современной техники доктора могли определить, что будет двойня! Что же, по-твоему, мама согласилась отдать второго ребенка? Это исключено!

Джонатан пожал плечами.

— А если ее все же обманули с самого начала?

— Вирджини купила себе младенца в зародыше? Но ты представляешь, сколько людей должно было быть вовлечено в это дело? Врач из женской консультации, врачи в роддоме, акушерки! В советской системе беременная женщина проходила через несколько различных осмотров… Трудно представить, что Вирджини подкупила всех этих людей — откуда у нее, жены дипломата, которая бывала в Москве только наездами, такие знакомства, такое знание системы? Нет, не годится твое предположение.

— Или она удочерила тебя. И вашей с Шерил матерью является третья, неизвестная женщина. Возможно, она умерла при родах…

— Да, но и в этом случае надо опять допустить, что мама меня обманула. А я не могу… Хотя…

Я вспомнила, как после моего вопроса мама разнервничалась и пошла пить валокордин.

— Что ты замолчала?

— Знаешь, вообще-то мама мне сказала… У нее были сомнения… Как раз потому, что я ни на кого не похожа… У нее иногда мелькала мысль, что меня перепутали в роддоме. То есть, сама-то она уверена в том, что я ее дочь, но…

— Короче, если ты хочешь попытаться докопаться до правды — надо ехать. Правда находится в Москве.

* * *

Я растерялась. В Москву? Где куда-то делся Игорь? Что я найду дома? Кого увижу? Другую женщину, расположившуюся по-хозяйски в нашей квартире? Нет, в его квартире, не стоит об этом забывать. Он, в принципе, волен приводить туда и даже селить туда кого угодно. В конце концов, я же сама отказалась выходить за него замуж. А раз не жена — какие могут обязательства? Холостой мужчина — он есть холостой, и ведет себя, как холостяк… Я могу, конечно, вернуться к маме. И уже от нее попробовать сделать вылазки к нам на Динамо… Господи, к маме! Что я скажу ей? Не буду же я ей рассказывать все эти бредовые домыслы! А мама все равно почувствует, что что-то не так…

С другой стороны, рано или поздно придется ехать домой, и все это лишь попытка оттянуть неизбежное…

— Ты не хочешь ехать? — спросил Джонатан.

— Мне страшно, честно говоря. Я не знаю, как взяться за поиски правды… Я не понимаю, почему пропал Игорь, я не представляю, как я буду смотреть в глаза моей маме…

— Но если ты не поедешь, то ты так ничего и не узнаешь, и не поймешь. Кроме того, я надеялся, что мы сможем узнать что-нибудь о тех людях, которые столь интенсивно интересовались Шерил.

— Каким образом? Я буду ходить по Москве и опрашивать новых русских, не помешала ли им Шерил своей деятельностью и не собирались ли они ее убить?

— Кое-что я уже знаю…

— Ты?!

— Я связался со своим дядей. Он мне помог с информацией. А именно: «Чистая Планета» разработала проект — пока только проект — целого ряда мероприятий против загрязнения среды ядерными отходами. В том числе и против их незаконной продажи за границу, в частности, в Европу. Наверное, поэтому и украли ее еженедельник, в надежде найти там записи о об этом проекте и о контактах по нему.

— Боже мой, ты понимаешь, куда это ведет? Ты отдаешь себе отчет, какие деньги, какая мафия за этим стоит?

— Примерно. У меня есть целый список названий организаций Восточной Европы, замешанных в продаже ядерных отходов, которые выявили члены «Чистой Планеты». Если нам удастся сопоставить эти названия с теми, которые связаны с деятельностью твоего Игоря…

— И ты думаешь, что Игорь вот так запросто мне все расскажет?

— Послушай, Оля, я ведь не ясновидящий. Я только на месте могу сориентироваться, как надо действовать и у кого и что спрашивать. Когда мы приедем…

— «Мы»?

— Я разве не сказал? Извини, я имел ввиду, что нам надо ехать в Москву.

— Так ты поедешь со мной?!

Это меняло дело. Это очень даже меняло дело! Кажется, на моем лице изобразилась радость, поскольку Джонатан снисходительно улыбнулся и добавил:

— Я никогда бы не подумал предложить тебе поехать одной. Это довольно опасно, на самом деле…

— Но как ты въедешь? Нужна же виза?

— У нас есть два варианта: либо ты попросишь кого-то из своих знакомых сделать мне приглашение…

— Мама может сделать!

— Не надо вовлекать твою маму. Что ты будешь ей объяснять? Кто я такой и зачем еду? Лучше попросить кого-то из твоих отдаленных знакомых и даже из соображений предосторожности — я пока не могу оценить, насколько опасно это предприятие…

— А второй вариант?

— Купить тур. Но он хуже тем, что сроки ограничены, и хотя я не собираюсь там задерживаться, — это все же неудобно.

— Слушай, — сказала я, — что мы голову ломаем? Я сама тебе сделаю приглашение! Пойдем в русское консульство и сделаем на месте!

— Превосходно. Я не подумал о такой возможности.

— Ты можешь при этом остановиться у нас, у мамы.

— Но как ты ей это объяснишь?

— Придумаю. Скажу, что влюбилась в тебя и бросаю Игоря.

Джонатан так серьезно посмотрел на меня, что у меня улыбка сошла с лица и мне сделалось неловко. Я, кажется, пошутила… Я толком сама не знала, — и он тоже не знал и смотрел на меня серьезно и вопросительно.

— Ну надо же маме как-то объяснить… — растерянно добавила я, не зная, как ответить на взгляд Джонатана.

Он отвел глаза.

— Лучше будет, если я остановлюсь в гостинице.

— Это очень дорого, — не слишком настойчиво возразила я.

— Не проблема, — сухо ответил Джонатан.

Я не стала спорить.

* * *

Почему он так посмотрел на меня? Что за вопрос был в его глазах? Нет, вопрос я знаю, понимаю какой: насколько серьезно то, что я говорю… Вот только был ли это вопрос гомосексуалиста, который испугался, что на его голову сваливается проблема, которую он не в состоянии решить, или вопрос мужчины, влюбленного в меня, для которого важно убедиться во взаимности? Я не знала…

* * *

За столом воцарилось напряженное молчание. Джонатан подлил мне вина и спросил, что я буду пить после ужина: кофе или чай. Кофе, сказала я. И снова воцарилась тишина.

Я была убита этим напряжением, которое возникло между нами. Все, что у меня теперь оставалось — это Джонатан, и портить наши отношения мне совсем не хотелось. Ну ладно, — думала я про себя, — играешь ли ты со мной или действительно влюблен и не хочешь открыто проявлять свои чувства — что бы то ни было, это сейчас не самое важное. Конечно, в другое время я бы непременно занялась разгадыванием этой загадки, столь щекочущей мои нервы, но сейчас самым важным, самым насущным — было сохранить ту дружбу, которая возникла между нами, не вдаваясь в подробности, с чем она перемешана, чем приправлена, что в ее подтексте и перспективе. Мне были необходимы его участие и его поддержка — позарез необходимы, больше всего на свете. Так что — сказала я себе, — самолюбие свое побоку, загадки тоже — срочно мириться!

— Я уберу со стола, — сообщила я по возможности легко.

Джонатан вскинул на меня свои прозрачно-серые, ярко обведенные черными ресницами глаза.

— Вместе уберем, — сказал он.

Разговор был более, чем несущественный, но он почувствовал и принял мое невысказанное предложение не ссориться, не осложнять наши отношения… Я ликовала. Он у меня есть, Джонатан, он есть и будет, и никуда не денется, потому что он сам хочет у меня быть. Значит, я могу на него положиться. Боже мой, я никогда не думала — или просто никогда не бывала в таких переделках? — что это так важно: иметь верного друга, на которого можно положиться. И это ужасно, когда у вас такого человека нет. Особенно, когда вам хреново…

Я так заметно повеселела, что Джонатан улыбнулся — как мне показалось, тоже с облегчением. Он сварил кофе, достал печенье. Мы снова сели за стол. Мне сделалось так уютно и хорошо, что я даже попросила его поставить музыку. Оказалось, что он тоже любит джаз и голос Армстронга забасил: «What a wonderful world»… То есть, как прекрасен этот мир. И я с ним готова была согласиться…

Как вдруг Джонатан произнес: «Если хочешь, можешь у меня остаться».

Бум! Все то благодушие, на которое я себя с таким трудом настроила, улетучилось мгновенно. В моей голове снова заметались вопросы: это провокация? что он имеет ввиду? Ночевать — это как? Это зачем? Это спать с ним или спать отдельно? Спать отдельно и прислушиваться, не идет ли он ко мне? Или он просто предлагает по-дружески, полагая, что мне неуютно и одиноко в моей квартире и видя, что мне чрезвычайно хорошо у него?…

Уф, сколько вопросов и ни одного ответа. А Джонатан смотрит на меня, ожидая. И сейчас поймет, что испугалась и напряглась и снова сделается сух и сдержан!

— Я… А я тебя не стесню?

Я выпалила, не думая. Это означало согласие, и я не знала, правильно ли было соглашаться, но мои губы сами произнесли вежливую фразу — кажется, больше всего на свете я сейчас боялась осложнить наши отношения.

— Я бы иначе не стал предлагать.

Ну вот, его голос уже сделался суховат. Заметил, негодник, мои колебания.

— Это очень мило с твоей стороны, — улыбнулась я. — Мне действительно не хочется сейчас возвращаться к себе. Там так одиноко…

И мне сделалось так жалко себя, такую бедную, что я чуть не заплакала.

— Ну вот и отлично.

Он как-то искоса глянул на меня и понес чашки на кухню. Я потащилась за ним.

— Я хочу еще кофе, — сказала я, чтобы что-нибудь сказать.

— Сейчас сварю.

Ледок никак не растаивал.

* * *

Джонатан уступил мне свою кровать в комнате, а сам постелил себе на диване в гостиной. Ночь сгустилась, обволокла меня своей непроглядной темнотой и тишиной. Не спалось. Я слышала тиканье будильника у Джонатана в гостиной, и даже, кажется, его дыхание, которое было спокойным и ровным… Настолько ровным, что я стала подозревать, что он вовсе не спит, а только прикидывается. О чем он думает? Ждет ли чего-то? От меня? От себя? От этой ночи?… Вспомнилось, как он мыл меня в ванной. Все его движения, его взгляд выдавали, что он прекрасно понимает, насколько эротично и провокационно это действо. Но снова вопрос: это была провокация мужчины, который делает некоторые, может быть даже хорошо рассчитанные шаги в деле моего соблазнения, или это была провокация гомосексуалиста, который прекрасно знает, что между нами ничего не будет и быть не может, но которому льстит собственная способность завести женщину?

У меня снова оказались сплошные вопросы, одни вопросы без ответов. Как странно повернулась моя судьба: в моей жизни, до сих пор немудреной и ясной, как детская книжка, наступил период, когда я завалена вопросами с ног до головы, и я сижу внутри этой кучи, боясь шелохнуться от страха… Кто я сама? Кто мои родители? Кто мне моя мама? Кто мне Джонатан? Кто мне Игорь, в конце концов? И где он?

Я представила, как приеду в Москву, остановлюсь у мамы, поеду на Динамо, открою своим ключом нашу дверь… Увижу ли я там чужую женщину, расположившуюся по-хозяйски в нашей квартире? Пахнет ли она на меня пустотой, как гостиничный номер, из которого съехали постояльцы? Но тогда где я буду искать Игоря и что думать о его отсутствии? Ведь если не женщина, то должна быть какая-то другая причина тому, что он не звонит, не ищет меня… А вдруг?…

Мне вдруг сделалось не по себе. До сих пор я не предполагала, что с Игорем могло что-то случиться. Если что-то и случилось — так это со мной! Это я пережила кошмар взрыва, боль ожогов, больницу, кому Шерил… Как-то на этом фоне представлялось, что с ним ничего не может произойти плохого. Но теперь, в этой кромешной бессонной ночи, взнервленная всеми событиями ушедшего дня, напряженная близостью подозрительно ровно дышащего Джонатана, я вдруг испугалась за Игоря. Более того, это было похоже на правду, потому что единственно это предположение объясняло, почему он мне не звонит ! Ему плохо, он заболел, он в больнице! Что же могло случиться? Сердце? У него со здоровьем никаких проблем не было… Попал в автокатастрофу?! Какой ужас, я всю свою жизнь, с самого детства боюсь машин, как чудовищ… Если он мне не звонит — так значит он не просто болен. Он не может мне позвонить! Он без сознания, как Шерил! Или… Господи, жив ли вообще? Ведь верно, только в этой ситуации он мне не может позвонить, и никто — ни врачи, ни милиция — не могут мне позвонить! Никто не знает, где меня искать — и не будут искать, ведь я ему не жена, я ему официально никто!

Немедленно, завтра же утром, я должна позвонить Василию Константиновичу!

* * *

Ноздри будоражил терпкий, горький запах кофе. Я проснулась. Следовательно, я спала… Что уже неплохо. Осталось открыть глаза.

Еще не рассвело. При свете ночника под абажуром я увидела на тумбочке возле кровати поднос с кофе, горячими круассанами и джемом. Рядом стоял Джонатан и улыбался, глядя на мое мучительное просыпание. Он был уже одет, выбрит и пах хорошим одеколоном.

— Вставай, соня, — сказал он, — нам пора в консульство ехать.

Ну да, мы с ним договорились ехать за визой с утра. И вдруг я резко села на кровати, отчего кофе заплескался в чашке.

— Ну не так уж срочно, — пошутил Джонатан, — ты можешь сначала спокойно выпить свой кофе. Ты хорошо спала?

— Джонатан, мне нужно срочно позвонить Василию Константиновичу!

— Это тот человек, для которого работает твой Игорь?

— Да. Я уверена, что с Игорем что-то случилось плохое! Поэтому он не звонит!

— Это одно из возможных объяснений, — кивнул Джонатан несколько сдержанно. Каждый раз, когда я упоминала Игоря или что-то, с ним связанное, его голос делался суховат. — Ты можешь позвонить от меня. Но стоит сначала позавтракать.

Ревнует? Значит, не такой уж он… Впрочем, на этот раз я не стала вдаваться в некоторое изменение его тона. До сих пор у меня было чувство, что Игорь предал меня, бросил на произвол судьбы — и Джонатан начал занимать в моем сердце место, покинутое Игорем. Но теперь, когда я поняла, что дело в другом — мне сразу стало не до Джонатана! Однако я взяла себя в руки.

— Хорошо, — послушно ответила я ему и потянулась за подносом. — Это очень мило с твоей стороны. Мне еще никогда не приносили завтрак в постель.

Мне был очень приятен жест Джонатана, но, сказать честно, идея кушать в постели немытой-нечасаной мне не очень понравилась.

— Ну что ты, мне это ничего не стоит, — легонько улыбнулся он. — Я пойду приготовлю свои документы. Ты не знаешь, какие нужны?

— Бери все, — посоветовала я ему.

* * *

Быстро покончив с завтраком — во мне все билось от нервного нетерпения, — я бросилась в ванную, привела себя в порядок и рванула к телефону. «Спасибо за разрешение позвонить!» — бросила я через плечо, набирая номер оргкомитета партии Василия Константиновича.

Долго, очень долго никто не подходил — я ждала. Наконец, какой-то мужской голос ответил. «Василия Константиновича, пожалуйста», — попросила я.

— Кто его спрашивает?

— Ольга Самарина.

Молчание.

— Алло, алло! Вы меня слышите? Он мне очень нужен, я звоню из Парижа, пожалуйста, позовите его.

— Подождите.

Трубка звякнула о стол, и сердце мое стукнуло о грудную клетку.

Я ждала довольно долго. Джонатан смотрел на меня, и я ему объяснила шепотом: «Сейчас позовут». Откуда-то из глубины помещения, которое я никогда не видела, до меня долетело: «… Самарина. — Тс-с, тише».

— Оленька, — ласково заговорил знакомый голос, — как ты поживаешь?

— Хорошо, спасибо. Василий Константинович, а как…?

— Ты откуда звонишь?

— Из Парижа… Я хотела спр…

— Ты здорова?

— Да…

— Как тебе там, во Франции?

— Нормально… А…

— Когда собираешься приехать?

— Я…

— На Новый Год приедешь?

— Не знаю… Дело в том…

— На Новый Год-то — надо было бы приехать на родину, а там и Рождество наше, русское — негоже его справлять среди чужеземцев!

Мне бы его патриотические заботы! Он что, нарочно пристает ко мне со своими «как ты, где ты и когда ты»?

— Василий Константинович, я очень беспокоюсь!…

— Что-то случилось?

Я растерялась. Все это светское начало разговора свидетельствовало, что ничего такого, чего я боялась, не произошло.

— Нет… Я думала… А с Игорем ничего не случилось?

— Да нет, бог миловал! Почему ты спрашиваешь?

— Он мне не звонит уже давно и я никак не могу застать его в квартире — наш телефон не отвечает…

— Ты же знаешь, моя дорогая, что сейчас идет предвыборная компания. И мы все отключили наши домашние телефоны — слишком много лишних звонков и ненужного беспокойства…

— Вот оно что! — Я, кажется, была разочарована. Нет, не тем, конечно, что с Игорем ничего не случилось. Просто это снова ставило передо мной безответные вопросы.

— Но почему же он сам мне не звонит?! Я уже начала бояться, что он заболел, попал в автокатастрофу, умер, наконец! — Горло мое сжалось и в голосе зазвучали слезы.

— Ну-ну, не надо так переживать. Игорь уехал по Сибири в связи с избирательной кампанией. Он пробудет еще недельки две там. Оттуда, сама знаешь, дозвониться нелегко — я и сам почти потерял с ним связь, не балует он нас с тобой своим вниманием, а? Не сердись на него, Оленька, твой Игорь — человек деловой и занятой, сама знаешь… Но я ему при случае скажу, негоднику, чтобы сделал все возможное, чтобы тебе позвонить. Ты сама-то как? Ты в порядке?

— В порядке, — всхлипнула я. — С ним правда ничего не случилось?

— Ну подумай своей хорошенькой головкой: если бы что-то такое произошло, мы бы тебе тут же сообщили! Продиктуй-ка, кстати, свой телефон и адрес, чтобы, действительно, в случае чего… Так ты и сама будешь спокойна: раз Василий Константинович не звонит — значит все нормально.

— Он есть у Игоря — не очень уверенно возразила я.

— Ну и хорошо, я у него возьму, как только он объявится. Не волнуйся. Ты когда учебу заканчиваешь?

— В январе…

— Вот и отличненько. Приедешь — обмоем твой диплом. А если что — звони, не стесняйся. Ты знаешь, я тебе всегда готов помочь…

* * *

Я посмотрела на Джонатана: «Игорь уехал по Сибири… Оттуда трудно дозвониться.»

— В России до такой степени плохо работает телефонная связь?

— Нет.

Джонатан отвел глаза. Ему ничего было мне сказать. Мне тоже говорить не хотелось. Мне все так надоело! Бояться, сомневаться, жить в непонятной опасности и сплошных загадках, биться над их решением — мне все на-до-е-ло!

* * *

Белые отштукатуренные стены; высокие узкие окна-бойницы, забранные решетками; тяжелая металлическая дверь. Помещение было большим, сухим и теплым, даже жарким, пожалуй.

Игорь приставил стул к стенке и забрался на него. В узкий прямоугольник окна был виден нетронутый снег. Пейзаж не узнавался.

Не имеет значения. Не много нужно ума, чтобы понять, что это подвал.

На старом диване, где Игорь провел ночь, лежало вытертое верблюжье одеяло веселого рыжего цвета. Круглый деревянный стол, когда-то лакированный, древесина в пятнах и белесых кругах от стаканов и чашек; два венецианских стула, тоже не первой молодости… Старая ненужная мебель, которая, вместо помойки, нашла себе приют в подвале…

Чего?

Дачи, конечно. И чистый, нетронутый снег — где такое найдешь в городе? Это подвал дачи…

Чьей?

Ему до сих пор не довелось посещать подвалы дач, на которых он бывал. А может, это подвал дачи, на которой он никогда и не бывал?…

Но сейчас не это важно. Важно лишь то, что он на даче.

Вместо Парижа.

* * *

Как же его вычислили? Когда?

С тех пор, как он отозвал в срочном порядке Сергея из Парижа, прошла неделя. Неделя, в которую он попытался создать видимость бурной деятельности, пытаясь, на самом деле, лихорадочно придумать, как отвести опасность, нависшую над Олей.

Кто-то за эту неделю догадался, что он темнит.

Кто?

Сережа. Кто же еще!

Он вернулся из Парижа удивленный своим отзывом, настороженный. Но Игорю он ничего не сказал, вопросов не задавал. Затаился.

Учуял, стало быть, что Игорь ведет двойную игру. Он вполне мог сообразить, он не глуп, Сергей…

И помчался стучать — выслуживаться… Это он тоже вполне мог.

А, может, с той стороны сами насторожились. И подъехали к Сергею с расспросами: что это, мол, у вас ничего не двигается в поисках? А уж Сережа рад стараться: все свои подозрения и сомнения разом выложил.

Как бы то ни было, Сережа его предал. Продал.

Что ж, поделом тебе, чистоплюй: не ты ли чувствовал с самого начала, что в мальчике этом что-то порченое? И не ты ли сказал себе: не мое дело? Не мне его воспитанием заниматься?

И вот оно, «не твое дело». Сидишь ты теперь на даче в подвале, за решетками и железными дверьми. И теперь всё — не твое дело, потому что ты уже ничего не можешь делать…

* * *

Хорошо, хоть он не связан. Сюда его везли с кляпом во рту, с мешком на голове, обвязанного с ног до головы веревками. Он себя сам чувствовал мешком.

Они пришли к нему, когда сумка для Парижа была уже собрана, когда все было готово и продумано для отъезда — и он замешкался лишь на каких-то пять минут, решив, на всякий случай, оставить в компьютере записку Оле.

Открыв дверь, он даже не успел понять что случилось и кто к нему пришел: оглушенный ударом по голове, он свалился снопом, и очнулся только в машине. С кляпом, мешком и веревками.

Тогда, в машине, он уже не чаял увидеть еще раз восход солнца. Он уже представил себе, как по весне, когда снега начнут сходить, какие-нибудь дачники найдут его разложившийся труп…

Он даже пожалел чьи-то нервы. Он не хотел бы быть на месте этих дачников.

Впрочем, на месте разложившегося трупа он тоже не хотел быть…

* * *

Но он оказался в подвале чьей-то дачи.

Что ж, это уже совсем неплохо. И даже намного лучше того места, которое ему представилось в машине…

Загремела дверь.

Не хотелось никого видеть — Игорь еще не готов к разговорам. Но только не он здесь хозяин и не ему придется решать, когда ему встречаться и с кем…

Хороший вопрос: с кем? Сейчас как войдут два бугая и… Раз он на даче, так и лес с глубокими сугробами всегда под рукой…

* * *

Вошла девушка в десантной форме. Невысокая, темные волосы острижены коротко, глаза цвета спелой вишни посмотрели на него загадочно и непроницаемо, но любопытство все же выдавало себя короткими проблесками; пухлая нижняя губка немного оттопырена от важности порученного дела, в руках поднос с едой. Едва она пересекла порог, как кто-то закрыл за ней дверь.

Значит, его еще и охраняют.

Девушка прошла к столу. Пятнистые штаны обволакивали крепкую, увесистую попу, вовсе не десантную, а форменная рубашка вздымалась на буйной неформенной груди.

Она составила с подноса две дымящихся тарелки, чашку, стакан, бутылку пива и бутылку минеральной воды. «Спасибо», — сказал Игорь.

Девушка даже не обернулась.

— Меня здесь неплохо принимают, — пошутил он. — Это борщ?

Девушка и ухом не повела. Оставив поднос на столе — придет, стало быть, за посудой скоро — она направилась к дверям.

— Где здесь туалет? — послал Игорь вдогонку ее спине вопрос. Спина даже не дрогнула, не повернулась. Дверь перед девушкой открылась и она выскользнула в ее темную щель.

« Туалет, — подумал Игорь, — это, помимо его прямого назначения, еще и способ хоть как-то разведать местность. И надо будет еще попробовать сторговать душ…»

Он подошел к двери и постучал.

— Что нужно? — раздался молодой мужской голос.

— Туалет.

Дверь опять громыхнула и плечистый парень в такой же десантной форме возник в проеме. «Ого, тут, кажется, частная дачная армия разместилась», — мелькнуло в голове. Парень, однако, никуда не повел Игоря, а, наоборот, вошел к нему в комнату и в одной из стен открыл неприметную в полумраке подвала, такую же белую, как стена, дверь. Игорь оказался в «совместном санузле»: унитаз, раковина, душ. Имелись также туалетная бумага, мыло, паста, зубная щетка и полотенце. Все, что надо цивилизованному человеку для минимального комфорта.

Здоровый бугай вышел и запер дверь. « Какая предусмотрительность, — думал Игорь, — комфортабельная тюрьма, специально оборудованная в подвале дачи… Интересно, кто же ее построил?»

* * *

Девушка снова возникла в дверях. Глянув на Игоря искоса, она направилась к столу.

— Как вас зовут? — поинтересовался он.

Ни малейшей реакции. Уж не глухонемая ли?

Она стояла спиной к Игорю, составляя тарелки на поднос. Игорь решил проверить свою догадку и посмотреть ей в лицо, когда он с ней заговорит. Но не успел он встать и сделать один шаг в направлении круглой попы, как девушка молниеносно развернулась и Игорь оказался на полу с вывороченной за спину рукой раньше, чем он успел что-либо понять.

Вишневые глаза посмотрели на него строго и внимательно.

— Я, собственно, хотел проверить, уж не глухонемая ли вы… — Он попытался улыбнуться, но только поморщился от боли в заломленной руке.

— Ну и как, проверил? — разомкнулись пухлые губы.

Голос ее был грудным, красивым, с провинциальным говорком.

— Проверил, — прокряхтел он.

Девушка отпустила его руку. Игорь встал.

— Так как вас зовут?

— С тобой не велено разговаривать.

— А вы… ты и не разговаривай. Скажи только, как тебя зовут, и все.

— Не велено.

Она вышла. За дверью, закрывшейся ей в след, раздались голоса. Игорь прижался ухом.

— Чего случилось там, Кать?

Ага, Катя, значит.

— Да ничего, — ответила Катя и ее шаги удалились.

Игорь растянулся на рыжем одеяле. Потолок был низким, нависал прямо над его лицом.

Игорь закрыл глаза. Хорошо уже то, что он жив.

* * *

Визу для Джонатана пообещали к концу недели. Выйдя из консульства на широкий бульвар Ланн, я закурила. Джонатан ждал меня, подняв воротник своей куртки. День был пасмурным, низкие грязно-серые облака мотались прямо над головой, цепляясь за верхушки высоких деревьев бульвара, и отвратительный влажный ветер пробирал до костей.

Я не знала, что теперь делать, куда идти, чем я должна заниматься. У меня раньше никогда в жизни не было такого состояния неопределенности. Все всегда было ясно и последовательно, организовано мной или Игорем, или просто-напросто обстоятельствами: утром можно было не торопясь позавтракать, потом были компьютерные курсы; возвращаясь домой, я заходила в магазины, а дома меня ждал обычный ассортимент домашних дел: заправить машины, стиральную и посудомоечную, пропылесосить, приготовить поесть, если мы собирались обедать дома, и прочие мелочишки, но всегда конкретные; вечер был с Игорем и по его программе — то гости, то элитные тусовки, или дома, что было лучше всего; в выходные надо было навестить маму — родители Игоря жили во Владивостоке и я их никогда не видела… В общем, просыпаясь по утрам, я всегда знала, что я буду делать, зачем и почему.

Теперь же перед мной была серая и безрадостная, как этот день, пустота. Никто меня не ждал, никто меня не звал — ни люди, ни дела. Даже в Сорбонне были каникулы! И теперь никто не навязывал мне свою волю. Те, кто имел на это право — Игорь и мама — были далеко и не могли позвонить мне и сказать: будь к пяти готова, мы выходим, или: приезжай сегодня ко мне, я соскучилась… А близко был Джонатан, но он ничего не посмел бы и не смог мне навязать: он был для этого слишком ненавязчив, слишком корректен. И он стоял рядом со мной, подняв воротник, и ждал, пока я выкурю свою сигарету и изъявлю какое-нибудь намерение, которое он будет готов поддержать и помочь мне в осуществлении.

— Я к Шерил поеду, — сообщила я, придавив окурок каблуком: в тот период все урны в Париже были запечатаны, потому что террористы испытывали неодолимую тягу подкладывать в них бомбы.

— Поедем вместе? — ненавязчиво предложил он.

— Если хочешь.

Я очень ценю тактичность! В наших разговорах с Игорем мы частенько критиковали нашу русскую бесцеремонность; но сейчас мне ее не хватало. Мне как раз сейчас было бы кстати: сгреб бы Джонатан меня в охапку и увез куда-нибудь. Все равно куда, в ресторан, к себе, в кино, на худой конец — но лишь бы проявил волю, решимость развеять мою хандру, решительность в своих чувствах ко мне! Но куда там, помилуйте, как можно, с его западно-аристократическим воспитанием, черт подери!

* * *

В палате Шерил оказался Ги. Я ему обрадовалась, как родному.

— Куда ты пропал? — завопила я, повиснув у него на шее.

— В отпуск ездил, в горы.

Действительно, его лицо было отмечено ярким и непрочным загаром зимнего горного солнца. Румянец во всю щеку свидетельствовал о том, что каникулы пошли ему на пользу. Новая прическа — он заплел свои длинные черные кудри в кучу мелких косичек — придавала ему вид рок-звезды. Видимо, беда, приключившаяся с Шерил не подпортила ему здоровья. Впрочем, кто сказал, что между ними есть какие бы то ни было отношения? Начались ли они в ту ночь, которую он провел у Шерил? И вообще, начинаются ли отношения от одной ночи, проведенной вместе? Очень философский вопрос. И еще один, еще более философский: какое мое дело? Но сейчас Ги был как нельзя кстати — я явно нуждалась в смене лиц и обстановки.

— Вот, пришел навестить вас, а тебя, оказывается, уже выписали. Поздравляю! Ты прекрасно выглядишь. — Ги взял меня за плечи и развернул к окну, к свету. — И стрижка тебе идет. Ты просто сделалась еще красивее, чем была!

Джонатан нахмурился.

— Надеюсь, что Шерил тоже так похорошеет, когда выздоровеет?

Какая прелесть, не правда ли? Он просто-напросто не сомневается, что все обойдется и все будет прекрасно, и даже еще лучше, чем было, — и чего же, спрашивается, сидеть у постели неподвижной Шерил и страдать, когда все столь замечательно?

— Спроси у нее, что она об этом думает, кивнула я на Шерил и только сейчас обратила внимание, что ее голова теперь тоже разбинтована, и лицо ее, как недавно мое собственное, улеплено пластырями.

— Мы с ней уже поболтали, — беспечно ответил Ги. — Я ей про горы рассказал. Там так классно было! Отличная компания подобралась! Знаете, как мы Рождество отмечали? Ночью с факелами на лыжах катались — с ума сойти можно!

— Ты только сегодня вернулся? — поинтересовался Джонатан.

— Ага. Я на видео наше факельное катание снял, хотите покажу?

— Хочу, сказала я.

Мы было совершенно безразлично, как Ги отмечал рождество, но мне следовало занять свои мозги чем-то более продуктивным, чем перебирание мешка с неразгаданными тайнами и покушениями на нас с Шерил.

— Поехали ко мне!

— Ги, мы пришли, чтобы побыть с Шерил, — сухо сообщил Джонатан.

— Ну, я вас подожду. Пойду в курилку. Ты не хочешь со мной, Оля?

— Нет, я с Шерил побуду.

— Джонатан, ты пойдешь?

Вот компанейская душа, сигарету не может выкурить в одиночестве!

— Я не курю.

— Да оставь ты девочек наедине немножко, дай им поболтать про свое, про девичье!

Помявшись, Джонатан вышел вслед за Ги.

Удивительно, но Ги был прав: мне действительно хотелось остаться с Шерил наедине. Как только они вышли, я наклонилась к ней близко-близко и сказала: «Шерил, моя Шерил, теперь я точно знаю — мы с тобой сестры».

Шерил не шелохнулась, даже веки не дрогнули.

«Ты родилась в Москве… Помнишь, тебе Кати говорила, что ты никогда не станешь настоящей американкой? Теперь я знаю, почему. Ты русская, Шерил, слышишь? Ты родилась в Москве и мы с тобой сестры, сестры-близнецы! И это точно!»

Глазные яблоки заходили под прозрачно-голубыми веками.

— Да-да, сестричка, это так! — заверила я на случай, если это беспокойство век выражало сомнение.

Шерил открыла глаза.

В этих глазах не было взгляда. Это были просто глаза, невидящие, сосредоточенные на каких-то, неведомых и невидимых мною образах, существовавших в другом мире, в том мире, в котором пребывала сама Шерил. Но она открыла глаза!

— Доктор! — заорала я, — доктор!

Я принялась звонить, вдавив до побеления палец в кнопочку вызова. Примчалась обеспокоенная медсестра. Увидев этот фарфорово-кукольный, ничего не выражающий взгляд синих глаз, она почти подпрыгнула и помчалась звать врача. Через пять минут в палате Шерил собралась медицинская толпа, которая оживленно окружила кровать Шерил, вглядывалась в ее глаза, водила руками в фокусе ее предполагаемого зрения, щупала пульс и радовалась так, что я чуть не расплакалась от умиления. С комом в горле я стояла позади всех, спрашивая себя, отчего это совсем чужие люди так счастливы признакам возвращения Шерил, и отчего это у нас близкие люди так часто равнодушны к страданиям и смерти…

— Пойдите сюда, Оля, — вывела меня за руку врачиха, опекавшая Шерил, — поговорите с ней. Она, видимо, реагирует только на ваш голос.

Я подошла к постели. Врачиха глянула на меня и вдруг глаза ее широко раскрылись.

— Как вы похожи! Вы знаете, что вы похожи? Погодите, вы не сестры, случаем?

— Сестры, — сказала я.

Я понимала, что сейчас она начнет терзаться вопросами, как и отчего, и почему я ничего не сказала при поступлении в больницу, а назвалась подругой… Но, очевидно вспомнив, что вокруг нас толчется полиция и что мы попали в больницу после взрыва, и что одна из медсестер была отравлена вместо меня, она решила не соваться со своими вопросами.

Что ж, тем лучше.

— Поговорите с вашей сестрой, — сказала врач, занимая наблюдательную позицию.

— Шерил, …

Как и о чем должна я говорить при таком собрании народа?

— Ги и Джонатан передают тебе привет.

Никакой реакции. Попробуем зайти с другой стороны.

— Я была у Жюстин, у твоей… у нашей тети — поправилась я: приходилось думать об окружающих меня людях — не может же быть, чтобы у одной из сестер была тетя, а у другой нет? — Жюстин очень обеспокоена твоим состоянием. Она мне рассказала о Вирджини и Робине. Оказывается, Вирджини привезла ребенка из Москвы! Маленькую девочку, блондиночку, москвичку…

Глазные яблоки поплыли куда-то влево.

— Стоп! — крикнула врач. Я замолкла, она напряженно следила за Шерил. — Еще что-нибудь скажите, — распорядилась она.

— И еще Жюстин просила меня тебя поцеловать.

Я наклонилась и поцеловала Шерил.

Ее глаза закрылись. «Спящая красавица» наоборот.

Позади толпы белых халатов я увидела обеспокоенные лица Джонатана и Ги. «Она глаза открыла!» — крикнула им я через головы. Врач обернулась:

— Я вас поздравляю. Это очень серьезный прогресс. Но сейчас нужно ее оставить в покое. Ни в коем случае нельзя перегружать ее нервную систему, она и так слишком хрупка и нестабильна. Вы, должно быть, сказали вашей сестре что-то очень важное?

Я почувствовала, что врачиха умирает от желания узнать, что такого суперважного содержалось в моих словах о некоей Вирджини, привезшей ребенка из Москвы. Но она, конечно, не спросила, а я, конечно, не сказала.

— Мы уходим, — ответила ей я.

* * *

Было решено перекусить и мы втроем отправились в ближайшее кафе. Я развеселилась от мысли, что у Шерил намечается прогресс и начала уже мечтать о дне, когда сознание вернется к ней и мы снова будем вместе. Я повезу ее в Москву и познакомлю с мамой! Даже если мама — не наша мама, — все равно, она будет счастлива принять Шерил. После того, конечно, как она переживет шок от такой новости…

На радостях у меня проснулся аппетит и заказала себе еду по полной программе: салат из свежих овощей, говяжью вырезку, мороженное и кофе. Ги болтал весь обед о политике, Джонатан иногда спорил с ним, хотя и не очень охотно, я вообще их не слушала, предаваясь своим радостным мыслям о выздоровлении Шерил. И только когда я хотела расплатиться и достала свою карточку — мои кавалеры меня остановили и вызвались заплатить, но я все же достала свою карточку, посмотрела на нее и снова подумала: деньги у меня не кончаются. На мой счет идут постоянные поступления. Какой же глупостью было предположить, что с Игорем что-то случилось!

— Ну что, поехали ко мне, посмотрим кассету?

Это, конечно, Ги выступил. Джонатан метнул на меня вопросительный взгляд.

— Или, хотите, в дискотеку завернемся сегодня?

На самом деле я больше всего хотела поговорить с Джонатаном, обсудить все, что случилось за эти дни, надеясь, что разговор с ним внесет в мою голову ясность. Но я так устала от двусмысленности наших отношений, от непонятности моих собственных чувств, что я уже была не способна к какому бы то ни было общению.

— Пошли, — сказала я.

— Я не люблю дискотеки, — с вызовом заявил Джонатан.

— А я обожаю! — с не меньшим вызовом ответила я.

Джонатан пожал плечами и встал.

— Желаю приятно провести вечер, — обронил он, направляясь к выходу. Я проводила его взглядом. Так и не обернувшись, он исчез в надвинувшихся сумерках.

* * *

Неожиданно для меня самой оказалось, что мне совершенно не хочется танцевать. Протрясясь вместе с Ги несколько танцев, я отправилась в бар и просидела там весь остаток ночи, глядя на танцующего Ги, который, казалось, был рожден вместе с музыкой. Девочки глазели на него и пританцовывали вокруг, Ги встряхивал черными волосами, его глаза отражали вспышки лазеров, тело жило ритмами. Иногда он махал мне рукой, зазывая к нему на площадку, но я упрямо сидела за столиком и пила коктейль за коктейлем, медленно пьянея и вспоминая, как Игорь меня увез от Вадика в ресторан и отпаивал чаем… Никто, как он, не умеет угадать настроения и желания! Никто, как он, не умеет их выполнить, красиво и ненавязчиво; никто, как он, не умеет окружить женщину нежностью и необременительной заботой… Никто, как он, не умеет любить!

Я разревелась. В грохоте ритмов и вспышках света никто этого не заметил. Тем лучше. Никому нет дела до меня. Игорь пропал. Джонатан демонстрирует свой характер. Я одинока и никому не нужна.

Все меня бросили.

Все меня предали.

Я была пьяна.