"Короли побежденных" - читать интересную книгу автора (Первушина Елена)

Глава 7

Снег сошел на следующий после турнира день, но зарядили дожди. Мы с Йоргом даже не могли выбраться в Линкарион, чтобы продать наши трофеи. Отношения с линкарионцами после столь сокрушительной победы, разумеется, не улучшились. Мой побратим целыми днями спал как сурок или начищал свое оружие, а я очень скоро снова почувствовал себя в западне и сбежал на стройку.

Навес за время моего отсутствия превратился в теплый сухой сарайчик с верстаками по углам, грубыми скамьями, столом, факелами на стенах. Похоже, мой пленник неплохо устроился. Во всяком случае, меня он встретил совсем по-хозяйски.

— А, господин Ражден, рад вас видеть. У вашей милости нюх — только что полировку закончил. Пойдемте, вам первому покажу.

На деревянном настиле в центре мастерской стояли две длинные, почти сплошь покрытые резьбой скамьи. Март указал на них широким жестом и пояснил:

— Осталось только гнезда для факелов сделать, и совсем готовы будут. Ну разве не красавицы?

Я как-то раньше никогда не обращал внимания на скамейки и теперь не знал, что сказать. Мне не хотелось его обижать, не хотелось и показывать собственную глупость.

— А что за дерево? — спросил я.

— Дуб, конечно, — в голосе его звучала нежность. Он снял со стены факел и поднес к скамье. — Иди ближе, смотри, как огонь в глубине отражается.

Спинки и опоры скамей сплошь покрывали завитки ветвей с дубовыми листьями и желудями. По краям спинки взлетали вверх, как шпиль будущего храма, основания для факелов. А на торцах, среди все тех же лиственных зарослей, спрятались картинки: птица, несущая в когтях змею, окруженная розеткой из четырех лепестков, мой старый знакомец волк, из пасти которого растет дерево, вернее (теперь я присмотрелся) не дерево, а что-то вроде лозы. На другой стороне — та же лоза в цвету. У корней ее бродит кабан, на вершине клюет плоды птица, а вот косматый большеглазый Бес Звезды, злой дух из преданий черноголовых, который также частенько вредил и церетам, беседует с человеком в плаще Наставника.

— Это ты для кого делал? — спросил я.

— Для Храма. Господин Эно хочет, чтобы там было два алтаря. Один для простецов и Багряных накидок, а другой для Пламенников. Вот эти будут перед алтарем Пламенников стоять. Ну, так как они тебе?

Пламенниками Во Тьме называли отшельников, которым обычная жизнь служителей Храма казалась слишком легкой. Они постились каждый день, не мылись, не снимали власяниц и ночью спали в гробах. Здешних Пламенников я видел только несколько раз и издали, но на более близкое знакомство, конечно же, не нарывался.

— Что молчишь, ваша милость? — нетерпеливо переспросил резчик. — Как тебе?

— Даже не знаю, что сказать.

— Не нравятся? — он обернулся ко мне и довольно убедительно изобразил оскалившегося пса.

— Нравятся. Я, правда, ничего не понимаю, но нравятся, — сознался я. — По-моему, эти скамейки не для тощих и вонючих Пламенниковых задов.

Он усмехнулся:

— Ну, мастер задов не выбирает! А чего ты не понимаешь?

— Да все того же — почему, например, у волка из пасти дерево растет.

Он поглядел на меня изумленно:

— Что, правда? Ну ты дикарь! Тебе что, сказок в детстве не рассказывали? Ты, может, случаем и грамоты не знаешь?

— Случайно знаю. Совершенно случайно, уверяю тебя, и тем не менее. А вот дубовые скамейки изучать как-то не пришлось.

— Ох, прости, я не хотел. Он развел руками. — Не сердись, я, когда кончаю работу, всегда немного сумасшедший. Садись, сейчас все объясню. — Он подвинул мне грубо сколоченный табурет. Смотри сюда. Змея — это чей знак? По-вашему, по-огнепоклонницки?

— Телесной души, — ответил я, не задумываясь — Рувеновы наставления сидели крепко.

— Угу. А птица ее несет в небо. Но птица — ястреб, она еще и убивает змею, смотри, какой клюв и когти. Это значит, что вы, огнепоклонники, не можете коснуться небес, если не умрете.

— Ну да, а что тут такого?

— А ты смотри дальше. Что это за дерево, знаешь?

— Сначала подумал, что дуб, а теперь, похоже, нет.

— Сам ты дуб! Это саремовый плющ с островов. Он обвивается вокруг любого дерева и растет, пока до неба не дотянется. Видишь, кабан ему корни грызет. Птица зерна клюет, но он все равно растет, и пока он есть, все на свете едино: и подземное царство, и земля, и небеса. Тебе нянька не рассказывала, как старик по бобовому стеблю на небо лазал?

— Да вроде было что-то, только так давно…

— То-то и плохо, что давно. Если ты знаешь только про змею и огонь, то и жить тебе здесь, и мучаться от тесноты, пока не помрешь, но если ты помнишь про плющ, то можешь сам себе мир выбирать и менять по своему усмотрению. Знаешь, для чего сарема нужна?

— Для торговли? Она дорогая, из нее благовония делают и вроде еще духи.

— Ага, благовония! Вы тут все так перепутали без нас. Сарема человеку его живую душу показать может. Не вашу, телесную, которую вы сапогами под лавку запинали, а живую. Которая и змея, и птица, и цветок, и женщина, и все. Правда, если человеку глаза с детства не вывихнули, он и так все видит, но иногда и сарема нужна, если жить устанешь. Вот смотри сюда снова. Эти четыре листика, вокруг птицы со змеей. Это значит, что плющ все равно сильнее и смерть — это только путешествие в иную плоть, и снова рождение, и снова все радости всех миров перед то бой. Только не зажмуривайся.

— А Изначальный Огонь?

— Не знаю, может, он где-то и есть, только мне до него дела нет. Вокруг столько красоты, столько жизни, а ты говоришь, что надо зажмуриться и все скорее пожечь. В честь какого-то Изначального Огня, который даже и не настоящий огонь, а так, Чистая Сущность. Говоришь, нужно все вокруг огнем очистить, а я говорю, что грязь у тебя в глазах, в ушах и на языке, если ты чудес этого мира не видишь. Не видишь потому, что души своей давно в истинном обличье не видел, потому что боишься ее, тоже очистить огнем хочешь. А она прекрасна и в твоей чистке не нуждается.

— Да не боюсь я ничего! И ничего не говорю!

Он снова смутился и перевел дух:

— Опять меня понесло, прости. Ты, наверное, и вправду не боишься. Да я сейчас не с тобой говорил. Знаешь, бывает.

— Так все-таки почему из волка дерево растет?!

— У! Мать Хестау, за что ж ты его таким недогадливым слепила?! Волк — повелитель нижнего мира, смертоносец. Но в нем тоже жизнь. Предки наши рассказывали, что по весне волк с женщиной-ведьмой по вспаханному полю катается и оттого земля становится хлебом брюхата. Ну, я такого изобразить не посмел, решил, что наставник Эно на стену полезет, вот и сделал намеком.

— А Бес с Наставником, о чем они говорят?

— Понятия не имею. Я их так, для смеха вырезал. Подумал, что они уж точно найдут, о чем побеседовать.

— А почему ты такие скамьи сделал именно для Пламенников? Уж от их-то семени плода не дождешься. Они, считай, умерли уже, только по земле пока ходят.

— Так ведь я и говорю тебе, что все зто рядом. Мир не лужайка, где птички-бабочки летают, птички-бабочки тоже друг дружку прекрасно едят. Просто все рядом — жизнь и смерть, тьма и свет, земля и небо…

— Бес Звезды и Человек Огня?

— Ты это сказал.

— И ты в это веришь?

— А что, разве это не так?

Я перевел дух. И подумал еще кое о чем.

— Март, ты мне правду можешь сказать?

— Попробую.

— Ты за этим сюда и приехал? Чтоб об этом говорить? Словом и резьбой?

Март улыбнулся:

— Думаешь, мне слава Лаура спать спокойно не давала?! Ничего себе, представляю! Нет, господин Ражден, я сбежал. Точнее, меня прогнали. Это правда и есть. Я всегда правду говорю.

— Только не всю?

— Как и любой человек.


***

Две скамьи для Багряных Накидок, две для прочих гостей, четыре скамьи с балдахинами для хора. Я зачастил в мастерскую. Звал с собой и Йорга, но тот, недоуменно пожав плечами, отказался. А как-то потом я увидел его во дворе, почтительно беседующим с одним из Солнечных Мечей, и успокоился — значит, мой побратим не скучает.

Мой резчик сказал на это: «Волки ищут щенят», но объяснить, что он имеет в виду, не соблаговолил.

Он скоро вовсе перестал меня остерегаться, и я каждый день выуживал из него новые рассказы об островах, о белых домиках из глины, расписанных цветами, и буйных пиршествах, о прекрасных женщинах и непроходимых лесных зарослях, об изгнанных королях и самовластных аристократах, о морских сражениях с тардскими и (увы!) церетскими кораблями, о старых мастерах и их деяниях.

Самым чудным было то, что его рассказы о нечестивой вере казались мне странно знакомыми. То же сказал когда-то Рувен об Эвмене и его друзьях. Они говорили с птицами и зверями, как с друзьями. Они звали братьями огонь и камень, а сестрами — жизнь и смерть. Все это наводило на такие крамольные мысли, что я предпочитал не додумывать их до конца. Йорг, с которым я как-то рискнул поделиться своими сомнениями, даже слушать меня не захотел. Март же, наоборот, не видел в этом ничего особенного. Всюду попадаются умные люди.

Я все приставал к нему, уговаривая рассказать, зачем он сюда приехал. Не верилось мне, что такой хитрюга попал как кур в ощип. Март смеялся и отмахивался:

— Ну, рудокоп! Зачем тебе чужая жизнь?

— Ты же сам говоришь, что чужой жизни не бывает, жизнь она одна, общая.

Он закрыл руками голову:

— Сдаюсь, сдаюсь. Убит и погребен. Ладно, слушай. Ты про корабельный союз, конечно, знаешь?

— Ну да.

— Начиналось все очень невинно. Потопить пару кораблей тардов, пограбить церетов. Не в море, конечно, а здесь же, на берегу. Налоги. Пошлины. Наши на такие дела мастаки. А потом среди тех, кто познатней, пошли разговоры, что, начав с корабельного союза, можно и Лайю возродить. Церетов потихоньку скупить на корню, выкупить назад наши родовые земли — и вперед. Флаги на башни, армию на границы, аристократов по дворцам. Словом, все как в старое доброе время. Даже короля поменяли ради такого случая на более честолюбивого.

— Мерзавцы неблагодарные! — проворчал я.

— Я бы так не сказал, но твой праведный гнев понимаю. Но ладно, мне-то что, мое дело — скамейки, только они сами прицепились. На мою беду, род у меня славный и древний, вот они и хотели, чтобы я в их ряды встал. А я ни в какую.

— Постой, не понял: ты что, не хочешь свой род из ничтожества поднять?

— Да нет, зачем мне это надо? Собственно, весь род — один я. А мне и так неплохо было.

— А предкам твоим каково?

— Понимаешь, о предках можно думать, когда их пять поколений, ну десять. На двадцатом уже начинаешь сбиваться. А как дойдет до третьей дюжины, то чувствуешь, будто на краю глубокого колодца стоишь. Хочется отойти подальше и забыть. И жить самому по себе, а не таскать за спиной всю семейную усыпальницу.

Я готов был взвыть от ужаса и восторга. Мой пленник, прислужник Храма, да что там обиняками говорить, попросту раб, родовитей любого церета на этой земле. А главное, плюет на эту родовитость с высокой башни. Это было здорово! Не знаю почему, но здорово.

— Дальше все просто. Аристократы наши — народ серьезный. Станешь им возражать — и пришить могут. Вот я и сбежал.

— И не жалеешь?

— Да о чем жалеть? Тут мне сплошная благодать.

— А о родине своей не жалеешь? О той первой, погибшей?

— С чего? Был срок — жила, не хуже была и не лучше, чем другие царства. А пришло время, умерла. А мне без роду, без племени легче. Вот представь, водрузил ты свое знамя на холме. Сразу куча народа найдется, которая у тебя захочет этот холм отбить. Придется крепость строить, войском обзаводиться. Морока!

— Так, так, погоди! А кто это давеча на крыльце мечом махал, словно мельница? Что же ты мне тогда не поклонился и в дом не пустил?

— Уел. На самом деле ты прав. Когда любишь, всегда потом приходится строить стены и вооружаться. А не любить ничего — значит заживо умереть. Только я работу свою люблю, ну потом, наверное, женщину, ребенка буду, без этого тоже никуда. А воевать за то царство, которое до меня было или после меня будет, уволь! Зачем мне такая страна, из-за которой я не смогу скамейки вырезать?

Я, кажется, понял, но на всякий случай переспросил:

— Значит, ты хотел свою душу сберечь?

— Угу. У нас ведь времени не так много. Четыре десятка лет, ну пять, шесть. А душа медленно растет, как саремовый плющ. Обидно будет, если она не успеет вытянуться, зацвести и плоды дать.

Тут я вспомнил Йорга и снова спросил:

— А не бывает страшно, когда душа растет?

— Бывает. Все страшно. Только это не важно.

— Важно то, что ты делаешь?

— Да.