"Ленин. - Политический портрет. - В 2-х книгах. -Кн. 2." - читать интересную книгу автора (Волкогонов Дмитрий)

„Ленинское Политбюро"

Долгие десятилетия для советских людей Политбюро олицетворялось с каким-то загадочным, таинственным, мо­гущественным, часто зловещим органом. „Политбюро реши­ло",„вызвали на Политбюро", „Н. — дальний родственник члена Политбюро X", „говорят, на Политбюро будут рас­сматривать вопрос..", „дача члена Политбюро"… все эти и им подобные фразы были для советских людей преисполне­ны глубокого, почти мистического смысла. Когда созывался очередной пленум ЦК, все почему-то ждали обнародования его решений и главных среди них — кого из „кандидатов" сподобили поднять до „членов", кого сразу ввели полным… Как будто это могло изменить жизнь простых людей!

Когда по улицам проходила длинная черная машина члена Политбюро, прозванная в народе „членовозом" и по­хожая на какой-то фантастический броневик, милиция на всем пути задолго останавливала движение, подобострастно вытянувшись, провожала священный лимузин. Загородные дачи членов самой высокой коллегии за высокими зелеными заборами больше походили на княжеские усадьбы с много­численной охраной, прислугой, бассейнами, тенистыми ал­леями… О снабжении членов Политбюро у вечно полунище­го народа ходили легенды. А все начиналось прозаически.

Родилось Политбюро 10(23) октября 1917 года для по­литического руководства готовящегося переворота. Вначале на заседании ЦК Свердлов проинформировал „О положе­нии дел во всей России". С основным докладом — о теку­щем моменте — выступил Ленин. На голосование была по­ставлена ленинская резолюция о вооруженном восстании. В протоколе записано: „Принимается резолюция в следую­щем виде: высказываются за — 10, против — 2" (мы знаем, что эти двое были Л.Б.Каменев и Г.Е.Зиновьев).

Затем ставится вопрос о создании „политич. бюро ЦК. Решено образовать бюро из 7 чл.: Лен., Зин., Кам., Тр., Сок., Ст., Бубн.". Именно так, в сокращенном виде, записыва­лись в том протоколе первые члены Политбюро.

Заседание проходило вечером в Петрограде — Набе­режная реки Карповка, дом 32/1, кв. 31. Конечно, на^месте рождения Политбюро и принятия решения о подготовке к перевороту давно уже музей, мемориальная доска. Ленин на этом заседании появился после трехмесячного вынужденно­го отсутствия: его искало Временное правительство.

Но ни в восстании, ни позже Политбюро как орган ничем запоминающимся себя не проявило. Возможно, о нем бы и не вспоминали больше, но Ленин почувствовал, что пленумы ЦК — достаточно громоздкий орган для руковод­ства. После обсуждений в узком кругу Ленин пришел к выводу, что должно быть „ядро" Центрального Комитета, которое могло бы работать на постоянной основе. На VIII съезде партии с докладом по организационному вопросу выступал Г.Е.Зиновьев. Он предложил расширить состав ЦК до 19 членов. Эта цифра, по его мнению, позволит выделить из состава Центрального Комитета политическое бюро, организационное бюро, секретариат, разъездную кол­легию. На том и порешили. Никто особенно возражать не стал. Пленум 25 марта 1919 года постановил:

„…Политическое бюро составляется из тт. Ленина, Троцкого, Сталина, Крестинского, Каменева. Кандидатами к ним намечаются тт. Зиновьев, Бухарин и Калинин.

Организационное бюро составляется из тт. Крестинско­го, Сталина, Белобородова, Серебрякова и Стасовой. Канди­дат к ним т. Муранов, который вместе с тт. Невским и Максимовским составляет агитационно-разъездное бюро. Секретарем ЦК избирается т. Стасова".

Так были созданы партийные органы большевиков, из которых особую роль в истории советского государства предстоит сыграть Политбюро. Именно оно станет олицет­ворением мрачного и таинственного могущества, „мудрости и воли" партии. Первое заседание Политбюро, на котором присутствовали Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, со­стоялось 16 апреля 1919 года. Рассмотрели десяток вопро­сов: от улучшения экономического положения московских рабочих до „снятия засады" на эсера Святицкого…

Никто тогда не мог и предположить, что возникла хун­та революционных радикалов, которая не будет вести счет своим преступлениям. Она была слепа в своей вере движе­ния в лучезарное будущее.

Имеется ряд постановлений о конституировании Полит­бюро, определении регламента его работы, но никогда не обсуждались полномочия. Всегда считалось само собой разумеющимся, что они неограниченные. По предложению Крестинского заседания Политбюро стали регулярными. Было решено: „День заседаний зафиксировать в Политбюро в четверг". Хотя были попытки проводить заседания и по средам в 11 часов, но затем вернулись к „четвергам", и это стало долгой „ленинской традицией".

Вскоре после образования Политбюро стало ясно, что на него обрушивается огромный объем вопросов: социальных, экономических, политических, коминтерновских, че­кистских, военных, дипломатических, финансовых, про­довольственных, „культурных" и т.д. Полдюжины людей, никогда ранее в жизни не занимавшихся государственными вопросами, стали решать судьбы многомиллионной страны. Троцкий, правда, попытался как-то упорядочить объем во­просов, еженедельно (а затем и чаще) решаемых всесильным органом. Дело в том, что „второй человек" в России очень не любил канцелярской, рутинной работы. Он чаще других „отлынивал" от заседаний, предпочитая им публичные вы­ступления, отпуска и литературную работу.

Политбюро на своем заседании 20 января 1922 года по­становило, что в „Политбюро могут вноситься вопросы вы­сшей советской инстанцией, в случае невозможности для нее самой решить этот вопрос…". По сути, Политбюро становилось верховным вершителем любых вопросов госу­дарства. Но, конечно, основное содержание работы Полит­бюро определялось текущим положением в стране, в меж­дународных делах, в партии. С самого начала своего функ­ционирования Политбюро приобрело фактически статус высшего государственного органа, ибо внутрипартийные во­просы всегда занимали весьма незначительное место в его работе.

С момента введения должности Генерального секретаря Центрального Комитета регламентация работы высшего ор­гана усилилась. На заседании пленума ЦК 3 апреля 1922 года постановили: „…Установить должность Генераль­ного секретаря и двух секретарей. Генеральным секретарем назначить т. Сталина, секретарями — тт. Молотова и Куй­бышева.

Принять следующее предложение т. Ленина. ЦК пору­чает Секретариату строго определить и соблюдать распре­деление часов официальных приемов… Тов. Сталину пору­чается немедленно приискать себе заместителей и по­мощников, избавляющих его от работы (за исключением принципиального руководства) в советских учреждени­ях…"

Было увеличено число членов Политбюро до семи чело­век (Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Зиновьев, Томский, Рыков). Кандидатами были определены Молотов, Калинин, Бухарин.

Не все еще понимали, что новое пролетарское государ­ство свою основную мрачную силу будет черпать в железо­бетоне бюрократии, монополии на власть Политического бюро, ортодоксии членов коммунистической партии. Власть государства фактически передавалась так называемому „партийному органу", который был основным инструментом большевистской диктатуры. Генеральный секретарь быстро провел через Политбюро новый регламент работы: „Назна­чить по понедельникам и четвергам (в 11 ч. утра) обязатель­ные заседания Политбюро и по средам (в 12 ч. дня) заседа­ния тройки Политбюро (тт. Каменев, Сталин, Молотов)". В конце 1922 года по предложению Ленина в регламент были внесены новые изменения, определяющие лишь одно обязательное заседание Политбюро по четвергам „с 11 и никак не позже 2-х часов". Ленин предлагал повестку дня рассылать в среду, не позже 12 часов, а дополнительные вопросы могут вноситься в день заседания лишь в случае абсолютной неотложности, особенно вопросы дипломатиче­ские („если нет протеста со стороны хотя бы одного из членов ПБ"). Был подтвержден „единогласно установив­шийся обычай, заключающийся в том, что ЦК не имеет председателя. Единственными должностными лицами ЦК являются секретари, председатель же избирается на каждом данном заседании". Часто в ленинское время председательствовал Л.Б.Каменев. Особенно когда отсутствовал Ле­нин.

Зиновьев в феврале 1923 года внес предложения (уже с обязательным грифом „совершенно секретно") о разделении труда среди членов Политбюро. Ленин болел и не мог ру­ководить работой, и, как писал Г.Е.Зиновьев, „крупные от­расли работы", такие, ках Президиум ВЦИК, Реввоенсовет Республики, Коминтерн, ВЦСПС, Наркоминдел, Наркомвнешторг, кооперация, ВСНХ и другие, требуют руководя­щего участия членов Политбюро. Партийный орган свои щупальца, которые давно стали государственными, протяги­вал по всем основным сферам жизнедеятельности страны. Зиновьев предлагал придать плановость работе Политбюро. Например, он считал, что в течение ближайших трех меся­цев нужно рассмотреть на заседании Политбюро вопросы:

1. Наркомат финансов и Наркомат продовольствия

2. Экспорт хлеба

3. Внешторг в целом

4. Красная Армия

5. ВСНХ в целом и в частности

6. Наркомат пути

7. Наркомат просвещения.

Зиновьев опять предлагает .добиться того, чтобы неко­торые отрасли работы в данное время, специально не обслу­живаемые ни одним из членов Политбюро, были поручены специальным заботам того или иного члена Политбюро". Куйбышев и Зиновьев по поручению ареопага внесли кон­кретные предложения, и Политбюро 14 июня 1923 года принимает специальный „план работы на три месяца". В плане впервые значилось: „Разделение труда" среди членов Политбюро. Каким же оно было? Приведем этот простран­ный фрагмент из решения партийной коллегии, ибо подоб­ные документы помогают детальнее присмотреться к меха­низму функционирования Политбюро, его внутренней анатомии. Итак, распределение обязанностей .ленинского Политбюро" в 1923 году.

„1. Подготовку материалов по вопросам НКИД возло­жить на тов. Зиновьева.

2. Подготовку материалов по вопросам НКВТ и Главконцесскома, а также по вопросам, связанным с борьбой с меньшевиками и эсерами, возложить на т. Троцкого.

3. Подготовку материалов по всем общехозяйственным вопросам возложить на тт. Каменева и Рыкова.

4. Подготовку материалов в области национального во­проса, а также в области Наркомата просвещения возло­жить на тов. Сталина.

5. То же по молодежи, прессе и Госиздату — на тов. Бухарина.

6. То же по кооперации — на тов. Рудзутака.

7.  То же по вопросам внутрипартийной жизни — на тов. Молотова.

8.  Общее наблюдение за положением дел в деревне, настроением крестьянства возложить на тов. Калинина.

9.  Общее наблюдение за положением рабочих, за их нуждами, настроениями, течениями… на тов. Томского.

14 июня 1923 года. Секретарь ЦЕКА — Сталин".

Бросается сразу в глаза, что одним членам Политбюро вменяется „подготовка материалов", а остальным лишь „об­щее наблюдение". Отныне члены партийного ареопага ста­ли не „вообще" руководить, а приступили к „курированию" целых отраслей жизни гигантского государства. Их слово часто имело решающее значение в определении судеб того или иного экономического, хозяйственного, культурного во­проса.

С „октябрьских" времен Политбюро часто называлось неофициально .ленинским". Особенно любили вожди так именовать ареопаг с триддатых годов и позже. Давайте по­смотрим, чем занималось Политбюро при Ленине, после его смерти (особенно в сталинский период), в последние десяти­летия, и в частности накануне крушения СССР. Анализ об­суждавшихся вопросов и решений Политбюро дает возмож­ность заглянуть за исторические кулисы былых событий, почувствовать, как ленинские идеи материализовались на практике.

Политбюро заседало с завидной постоянностью, даже когда присутствовало на нем всего три человека. Например, 28 мая 1919 года на заседании были лишь Ленин, Каменев, Крестинский. Тем не менее вопрос о„поголовной мобилиза­ции на Украине", с помощью Пятакова и Бубнова, решили.

Ках отказали и Дзержинскому в освобождении из-под аре­ста левого эсера Штейнберга. Так же быстро приняли по­становления и еще по десятку вопросов. Политбюро рабо­тало как „железная пролетарская" машина, решая судьбы людей, республик, фронтов, писателей, меньшевиков, боль­шевиков… Поражает не столько всеядность органа, а сколь­ко его властная безапелляционность.

Конечно, среди приоритетных тем, рассматриваемых на Политбюро, были вопросы работы ВЧК, красного террора, репрессии против „врагов революции". Можно подумать, что это не постановления политической партии, а пригово­ры „революционного трибунала". Впрочем, это было тогда одно и то же. Политбюро в те годы и было политическим трибуналом.

В протоколах Политбюро фигурирует много подобных решений. Например, 14 мая 1921 года Ленин, Зиновьев, Ста­лин, Каменев, Молотов, Калинин постановили „подготовить законопроект СНК о расширении прав ВЧК в отношении применения высшей меры наказания за хищения с государ­ственных складов и фабрик…". Иногда Политбюро реша­ло этот вопрос „регионально". Так, Каменев, Молотов и Сталин своим решением от 2 февраля 1922 года предостави­ли „Самарской Губчека права вынесения высшей меры без утверждения ВЧК". Конечно, все это „упрощает" дело, и „революционная репрессия" становится непосредственной. Через месяц следует еще постановление Политбюро о „до­пустимости внесудебных приговоров ГПУ". Ему предостав­ляется право „изоляции иностранцев в лагеря". Одновремен­но ГПУ получает официальное благословение Политбюро на непосредственные „расправы" с лицами, задержанными с оружием.

О, сколько таких решений! Ленинская воля непреклон­на. Выступая с докладом на XI съезде РКП(б) 27 марта 1922 года, Ленин говорил о плановом, временном отступле­нии партии в условиях нэпа. Но тут страшна, говорил док­ладчик, паника. „Когда происходит такое отступление с на­стоящей армией, ставят пулеметы, и тогда, когда правиль­ное отступление переходит в беспорядочное, командуют: „Стреляй!" И правильно". Троцкий с одобрения Ленина широко практиковал заградительные отряды на фронтах гражданской войны. Председатель Совнаркома полагал, что Политбюро должно задавать тон в жестоком подавлении всех, кто „не согласен" с революцией.

Политбюро заседает, имея в повестке дня нередко по двадцать—тридцать вопросов. Классовое единообразное, од­номерное мышление редко вызывает споры и разногласия. Чаще всего все „за", „поддержать", „принять", „согласиться". Нередко заседания походят на некую кадровую коллегию, где назначают высших чиновников. Впоследствии так и бу­дет: назначение вплоть до инструктора обкома, заместителя министра, командующего округом, директора крупного за­вода решает только Политбюро. Большевики быстро поня­ли, что кадровое чистилище, сито ЦК — дело самой перво­степенной важности.

Вот, например, какие кадровые вопросы решало Полит­бюро 19 апреля 1921 года. Присутствовали Ленин, Сталин, Каменев, Молотов,Калинин, Томский…

—  О составе правления Московского высшего техниче­ского училища;

—  О составе Совета по общим финансовым вопросам;

—  О введении О.Ю.Шмидта в коллегию Наркомфина;

—  О включении в коллегию Наркомюста т. Смирнова;

—  О введении в коллегию Наркоминдела т. Лутовинова;

—  О введении в Наркомсобес Крючкова, Скворцова, Фреймана;

—  О введении в коллегию Наркомтруда Завадовского, Догадова, Соловьева;

—  О введении в коллегию Наркомпроса Михова и Тито­ва…

Я утомил читателя перечислением кадровых вопросов, рассмотренных только на одном заседании Политбюро. Но я перечислил далеко не все…

Постепенно профессионалы, специалисты, чиновники в стране поймут, что политический, партийный, идеологиче­ский принцип подбора руководящих кадров является реша­ющим. Неважно, что порой человек плохо знал дело, важ­нее было, что он предан „делу партии". Своей деятельностью Политбюро постепенно (с помощью низо­вых комитетов партии) делало это советской нормой жизни.

Уже после смерти Ленина было принято специальное постановление Политбюро (в 1925 году), которое вводило „Номенклатуру № 1" и „Номенклатуру № 2". Должности, включенные в первую номенклатуру, утверждались, были прерогативой ЦК, и назначения проходили преимуществен­но через Политбюро. Первые секретари ЦК республик, об­комов, крайкомов, наркомы, командующие округами войск, послы в крупнейшие страны проходили чистилище Цен­трального Комитета. Этих лиц принимали первые лица государства и партии. В частности, Сталин считал важным лично посмотреть в глаза будущему секретарю крайкома — полновластному хозяину региона, командарму, наркому, за­давая один-два вопроса. Как я установил по документам, нередко они были такого свойства:

—  Как вы лично боретесь с троцкизмом?

—  Есть возможность в вашем наркомате пятилетку вы­полнить в четыре года?

—  Как ведут себя в вашей армии командиры — бывшие военспецы?

„Номенклатура № 2" отдавалась на откуп отделам ЦК (они решали вопросы с.кадрами меньшего ранга).

Номенклатурная табель должностей не допускала (за редчайшим исключением) назначения на руководящие по­сты выходцев из других партий.

Политбюро, укрепляя диктатуру партии, с особой не­примиримостью относилось к своим бывшим единоверцам– меньшевикам. Вернусь к вышецитированной речи на XI съезде партии. Ленин, до того спокойно говоривший об ус­пехах и просчетах новой экономической политики, „смыч­ке" с крестьянством, соревновании способов производства, как только упомянул меньшевиков, сразу перешел на иной тон.

„Когда меньшевик говорит:

—  Вы теперь отступаете, а я всегда был за отступление, я с вами согласен, я ваш человек, давайте отступать вме­сте, — то мы ему на это говорим:

—  За публичное доказательство меньшевизма наши рево­люционные суды должны расстреливать, а иначе это не наши суды, а бог знает что такое".

Ленин любил расстреливать своих политических про­тивников.

Поразительна неприязнь Ленина к меньшевикам. Во многих решениях, даже не имеющих к ним отношения, он обязательно старался уничижительно упомянуть о них. Так, в ноябре 1921 года ЧК получила информацию о готовящих­ся мятежах. Политбюро тут же отреагировало специальным постановлением, где Ленин предложил дополнить его тези­сом: „Меньшевиков не освобождать; поручить ЧК усилить аресты среди меньшевиков…" Позже эти меры по отноше­нию к меньшевикам были еще более ужесточены. Уже когда Ленин вновь тяжело заболел, в марте 1923 года его соратни­ки и ученики на Политбюро разработали целую „програм­му" борьбы с меньшевизмом в СССР. Российская социал– демократия планомерно уничтожалась. В специальном про­токоле о мерах борьбы с меньшевиками, одобренном вы­сшей партийной коллегией, предусматривалось: осуще­ствить операцию против меньшевиков в масштабе государ­ства; определить основные места ссылки для меньшевиков: для взрослых — Нарымский край, для молодежи — Печерский край. Изгнать всех меньшевиков из государственных учреждений и предприятий. Не принимать в расчет выход меньшевиков из партии, если он осуществлен не до октября 1917 года. „Изъять" из высших учебных заведений студен­тов-меньшевиков и т.д.

Можно было подумать, что борьба идет с террориста­ми-заговорщиками или государственными преступниками, а не бывшими сопартийцами… Если бы Ленину сказали еще несколько лет назад, когда он сочинял за рубежом програм­мы социал-демократического переустройства России, что именно он будет сажать в тюрьмы, ссылать в ссылку, отда­вать во власть „непосредственной расправы" ЧК этих интел­лигентных людей, с многими из которых вождь был знаком лично, он бы, безусловно, назвал все это „бреднями", „фан­тазией", „злонамеренной клеветой". Но так было.

И он сам, и его .ленинское Политбюро", получив власть, быстро перешагнули через многие принципы соци­ал-демократизма, которым они еще вчера клялись в верно­сти. Непримиримость к меньшевикам стала одним из показа­телей революционности. Большевики видели в склонности меньшевиков придать социализму демократический харак­тер такой же страшный грех, как оказаться буржуа, капита­листом, помещиком, членом династической семьи.

Ленин на заседаниях Политбюро доклады делал редко. Даже, пожалуй, Совнаркому он уделял большее внимание, чем этому партийному органу. Но он никогда не ставил под сомнение „первичность", верховенство Политического бюро над всеми остальными элементами большевистской власти. Ленин обычно сидел на заседаниях бюро, внешне не очень слушая очередного докладчика. Часто во время заседания писал свои „записочки" Троцкому, Сталину, Бухарину, Зи­новьеву, Чичерину, другим участникам обсуждения вопроса, но тут же „вскидывался", как только кто-то давал в своей „партии" классового „петуха". Так, он не раз отчитывал Лу­начарского за „демократические вольности". Например, он резко осадил наркома за его ходатайство о „выпуске за границу Шаляпина", других интеллигентов, расценив его как "Легкомысленное".

Иногда Ленин, работая в Совнаркоме или болея, обра­щался в Политбюро с записками, навеянными какими-то сиюминутными впечатлениями или возмутившими его фак­тами. Так, по одной из жалоб, поступивших к Ленину, о злоупотреблениях в жилищном отделе Моссовета (вот ка­кие глубокие корни нынешней коррупции!) была направле­на комиссия из управления делами СНК во главе с А.А.Дивильковским. Ревизия подтвердила обоснованность жалоб. Однако бюро Московского комитета партии взяло винов­ных фактически под свою защиту. Дивильковский сообщил об этом Ленину. Председатель Совнаркома написал тут же гневную записку:

„Письмо в Политбюро ЦК РКП(б) т. Молотову для членов Политбюро.

Московский комитет (и т. Зеленский в том числе) уже не первый раз фактически послабляет преступникам-комму­нистам, коих надо вешать.

Делается это по „ошибке". Но опасность этой „ошибки" гигантская. Предлагаю:

1. Предложения т. Дивильковского принять.

2.  Объявить строгий выговор Московскому комитету за послабление коммунистам…"

Дальше следуют еще несколько пунктов в этом же духе. Ленин всю свою недолгую руководящую жизнь во главе советского государства посвятил борьбе с бюрокра­тией. Но он, к сожалению, так, видимо, никогда и не понял, что все его грозные записки, статьи, речи и репрессии — бессмысленны. Ибо суть новой Системы, которую он созда­вал, как раз и заключается в бюрократическом тоталитариз­ме Ленин боролся с некоторыми внешними проявлениями бюрюкратизма, в то время как все шло от глубинной при­роды создаваемого общества. Его записки и распоряжения только способствовали более утонченному воспроизведению социального порока.

Политбюро, естественно, много занималось междуна­родными и коминтерновскими делами. Здесь буквально все члены Политбюро были „специалистами". Обычно при об­суждении этих вопросов была высокая активность. Приведу лишь несколько решений Политбюрю, которые достаточно красноречиво говорят как о реальной политике большеви­ков, так и о ее исторических последствиях.

На заседании ареопага 1 сентября 1920 года было рас­смотрено письмо Коппа из Берлина о том, что интере­сам Советской России благоприятствовало бы принесение в осторожной форме извинений за убийство в 1918 году немецкого посла Мирбаха. Ленин предложил отклонить из­винения, заявив т. Коппу, что „это предложение должно быть им осмеяно".

К слову, на этом, как и на других заседаниях Политбю­рю, рассматривалось в срgt;еднем 15—20 вопросов. На упомя­нутом выше заседании, например, обсуждали состав новой мирной делегации для переговоров с Польшей, рассматрива­ли предложение историка Покровского об учреждении ко­миссии по изучению Октябрьской революции, заслушали Ленина о необходимости „усложнения шифров секретных сообщений", удовлетворили просьбу Лежавы о продаже за рубежом 200 пудов золота…

Политбюрю не хотело рвать все связи с Германией, даже непролетарской, помня о ее роли в событиях в России. Поэтому, когда Берлин обратился в Москву с предложени­ем о создании немецких командных курков (чтобы обойти версальские соглашения) в Советской России, Ленин, Трюцкий, Каменев, Крестинский, Радек, Калинин единодушно ре­шили: „Немецкие командные курсы открыть вне Москвы. О месте поручить сговориться тт. Троцкому и Дзержинско­му".

Политбюро, как правило, переоценивало степень революционного накала во многих странах. Например, обсуж­дая 27 июля 1922 года вопрос о переговорах с Японией, партийная коллегия пришла к выводу, что эта страна „пере­живает предреволюционный период", а посему нужно „ста­раться использовать переговоры в агитационных целях". Вообще большевики рассматривали коминтерновские и со­путствующие им дела как свои внутренние, часто даже не соблюдая внешних приличий. При обсуждении вопроса международного профсоюзного движения Политбюро без всякой маскировки постановляет: „Назначить генеральным секретарем Профинтерна т. Рудзутака".

Тома с протоколами .ленинского Политбюро" — ярчай­шее свидетельство и доказательство того, как партия заме­нила собой государственную власть, как монополизировала право, административным путем подчинив себе абсолютно все. Даже день заседаний ВЦСПС (по средам в 11 часов) установлен Политбюро.

Политбюро не гнушалось решением и внешне мелких, второстепенных вопросов, что еще раз свидетельствовало не о перерождении общества и Системы, а об их изначаль­ной политической порочности. Какова власть — высшая власть! — если в присутствии ее первого человека — Лени­на и его соратников (соучастников) Политбюро обсуждает, можно ли разрешить чтение лекций по философии марксиз­ма Деборину, Аксельроду, Базарову (кстати, одним разреша­ет, а другим нет). С таким же серьезным государственным видом Политбюро изучает предложение Красина об „изда­нии за рубежом писем и дневника бывшей императрицы Александры Федоровны"… Или вопрос о „выработке со­ветского дипломатического этикета, полностью исключаю­щего обеды, завтраки, ужины, чаи и т.д.".

По сути, с момента своих регулярных заседаний "ленин­ское Политбюро" быстро превратилось в „высшее" прави­тельство, сверхправительство. Партийные дела для этого ор­гана имели второстепенное значение. Многие особенности ленинского стиля работы, методов деятельности перешли в традицию, которой скрупулезно придерживались все буду­щие генеральные (и первые) секретари. Это, прежде всего, уверенность в том, что решение Политбюро — самое вы­сшее в государстве, даже выше закона и Конституции, кото­рые для этого органа были лишь подсобным инструментом. Само по себе Политбюро было законом для всех граждан гигантского государства. Политбюро унаследовало от Ле­нина установку на полную закрытость его функционирова­ния и многих решений. Кто знал, как принимались, напри­мер, решения этого органа но Катыни, созданию органов внутреннего и зарубежного террора, Берлинскому кризису, Карибской авантюре, вторжению в Венгрию, Чехословакию, Афганистан? Да знает ли кто и сегодня, что реально готови­лось вторжение и в Польшу? Многое сегодня благодаря дра­матическим переменам, происшедшим в бывшем СССР, ста­новится известно широкой общественности. Но еще далеко не все.

Как мы выяснили, в .ленинское время" Политбюро как высшая партийная коллегия превратилось в суперправитель­ство. В дальнейшем эта тенденция проявилась еще рельеф­нее. Так, специальным постановлением Политбюро от 8 февраля 1947 года записано: „Вопросы Министерства ино­странных дел, Министерства внешней торговли, Министер­ства госбезопасности, денежного обращения, валютные во­просы, а также важнейшие вопросы Министерства воору­женных сил — сосредоточить в Политбюро ЦК ВКП(б)".

В последующем по предложению генеральных секрета­рей Л.И.Брежнева (постановление ПБ от 27 апреля 1976 г. П5/Х1), Ю.В.Андропова (постановление ПБ от 18 ноября 1982 г. П85/11), как в последние годы перед перестройкой К.У.Черненко и в ходе нее — М.С. Горбачева, уточнялись сферы деятельности членов Политбюро „для предваритель­ного рассмотрения, подготовки и наблюдения за определен­ной группой вопросов". Политбюро превратилось в сверхка­бинет. Но на разных этапах существования советского госу­дарства Политбюро функционировало по-разному.

Когда на вершине власти утвердился на долгие годы Сталин, резко возросла роль первого лица, а Политбюро стало послушным „совещательным", поддакивающим, освя­щающим действия вождя органом. Для всех этот орган оставался священным революционным штабом, но для Сталина единодержца лишь удобным антуражем, придающим законную силу его воле. Сталин после долгой „селекции" уничтожил тех, кто работал рядом с Лениным. Он дей­ствовал по неписаному закону диктаторов: уничтожал сво­их старых соратников, которые знали ему истинную цену, его слабости и недостатки. Вместо них он выдвинул в свое окружение новых „соратников". Все эти кагановичи, андреевы, ждановы, микояны, куйбышевы, берии были послушны­ми, ревностными исполнителями.

Диктатура пролетариата при Ленине была трансформи­рована в диктатуру партии. Сталин осуществил эволюцию дальше: диктатура партии вылилась в диктатуру одного во­ждя. А Политбюро осталось главным инструментом поддер­жания в общественном сознании некоей видимости колле­гиальности руководства. Это был абсолютно послушный „штаб": никаких возражений, никаких споров, никаких кол­лизий. Все соревновались, от Кирова до Ворошилова, какой новый эпитет найти для прославления Сталина: „гениаль­ный вождь", „великий учитель", „непревзойденный мысли­тель", ,.величайший продолжатель дела Ленина", „первый маршал коммунизма" и т.д. Все это было естественным результатом концентрации еще Лениным власти в руках одной партии. Сталин достроил ленинскую пирамиду тота­литаризма доверху. В этом все дело. По сути, Политбюро в сталинские времена было подобно курии большевистской инквизиции. Давайте приведем лишь несколько примеров.

Решением Политбюро от 3 декабря 1934 года было при­нято постановление:

„Утвердить следующий проект постановления Президи­ума ЦИК СССР:

1.  Предложить следственным властям вести дела обви­няемых в подготовке или совершении террористических ак­тов ускоренным порядком.

2.   Предложить судебным органам не задерживать ис­полнения приговоров о высшей мере наказания из-за хода­тайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению…"

Политбюро пишет, готовит и принимает решение, кото­рое лишь проштампует Президиум Центрального Исполни­тельного Комитета страны… Это уже стало правилом. По­литбюро указывает, кому какое решение принимать.

В этом постановлении Политбюро виден ленинский по­черк, помните — „расстрелять заговорщиков и колеблющих­ся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волоки­ты…". Только Ленин решался на такие скорые меры, без „идиотской волокиты" в военное время, а Сталин распро­странил этот совет и на мирное время.

Политбюро шло дальше. На своем заседании 5 июля 1937 года .ленинцы" решили: „Установить впредь порядок, по которому все жены изобличенных изменников родины — правотроцкистских шпионов подлежат заключению в лаге­ря не менее как на 5—8 лет…"

Жестоко бесподобно. Но Сталин просто пошел дальше в опыте, полученном большевиками в гражданской войне. Ведь Троцкий требовал ставить „на командные должности только тех бывших офицеров, семьи которых находятся в пределах Советской России, и объявляя им под личную рас­писку, что они сами несут ответственность за судьбу своей семьи…". Ленин знал об этих приказах Троцкого и никог­да не возражал, ведь именно он предложил ввести институт заложничества. Помните указание Цюрупе: „Я предлагаю „заложников" не взять, а назначить поименно по воло­стям". Да, эта чудовищная мера применялась в военное время, а Сталин прибег к более страшному в мирное время. „Ученик" пошел дальше учителя. Сталин был действительно не вчерашним Лениным, а сегодняшним: „Сталин — это Ле­нин сегодня".

О том, что сталинское Политбюро достойно прюдолжало традиции ленинского, можно говорить до бесконечности.

В книге „Сталин" я упоминал, что в начале Великой Отечественной войны "ленинское Политбюро" было готово заключить с Германией „второй Брестский мир". Люди Рос­сии еще и сегодня не все знают, что во время Брестского мира 1918 года была уступлена не только половина евро­пейской России, но и передано Берлину 93,5 тонны российского золота. Большевики все это скрыли от народа.

Готовя книгу „Ленин",я документально установил, что пример лидера большевиков для Сталина оказался зарази­тельным и с началом катастрофических неудач на фронте (по его вине) он поручил Берии связаться с агентом НКВД болгарским послом Стаменовым. Было решено установить контакт с Берлином и предложить „уступить гитлеровской Германии Украину, Белоруссию, Прибалтику, Карельский перешеек, Бессарабию, Буковину за прекращение военных действий". Ценой этих уступок и порабощения десятков миллионов людей Сталин хотел выпросить у Гитлера мир. Переговоры с болгарским послом Берия поручил вести раз­ведчику П.А.Судоплатову".

Как Брестский мир 1918 года был преступлением боль­шевиков, так и потенциальная возможность еще одного такого „соглашения" лежит на совести „ленинского По­литбюро".

Сотни тысяч, миллионы архивных дел ЦК КПСС, КГБ свидетельствуют: "ленинское Политбюро" и после смерти его основателя во имя достижения цели не гнушалось никакими, даже самыми грязными, средствами. Достаточно вспомнить, что партийная верхушка, поставленная в кри­тическое положение фашизмом, обратилась за содействи­ем к церкви (которую буквально до этого уничтожила), к ученым, конструкторам (которые были в числе мно­гомиллионного „населения" ГУЛАГа), к еврейской обще­ственности (которая испытала весь ужас советского анти­семитизма). Когда нацистский враг был повержен, верный ленинец счел, что еврейской общине было сделано слиш­ком много уступок. На своем заседании 8 февраля 1949 года Политбюро решило:

„…принять предложение правления Союза советских писателей (т. Фадеева):

а) о роспуске объединений еврейских писателей в Москве, Киеве и Минске;

б) о закрытии альманахов на еврейском языке „Геймланд" и „Дер Штерн" (Киев)". А дальше террористиче­ская машина уже пошла по накатанной колее.

Правда, сила Сталина была уже столь беспредельна, что часто он даже не прибегал к камуфляжу решения Политбюрю. Оно всегда было „за", если вождь хотел чего–либо. Сталин счел нужным, чтобы Молотов вместе с Риббентропом 23 и 28 августа, 28 сентября 1939 года, 10 января 1941 года подписали целый пакет „секретных дополнительных", „доверительных" „разъяснений к секрет­ному дополнительному протоколу", по которому произо­шел циничный преступный дележ целой группы стран. Из всего Политбюро кроме Сталина лишь Молотов был посвящен во все эти тайны. В данном случае персона вождя выступала олицетворением того же „ленинского Политбюро"… Нередко во время многочасового ночного хмельного застолья у Сталина рождались мысли, идеи, планы, которые он высказывал своим сановным собутыль­никам. Те дружно соглашались, поддакивали. Маленкову лишь оставалось назавтра „мудрое решение" оформить как „постановление Политбюро".

На счету „ленинского Политбюро" под руководством Сталина множество преступлений. Но есть одно, которое особо выделяется своим изуверством, цинизмом и жесто­костью. Речь идет о решении Политбюро от 5 марта 1940 года. Приведу в сокращении этот документ. У меня с ним связаны особые воспоминания, ибо именно мне и еще трем членам президентской комиссии удалось оты­скать в залежах цековских сверхсекретных архивов этот потрясающий до ужаса документ. Приведу лишь часть его.

„1. Предложить НКВД СССР

1)  дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14 700 человек — бывших польских офицеров, чиновни­ков, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, охранников и тюремщиков;

2)   а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11 000 человек — членов различных контрре­волюционных шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, чиновников и перебеж­чиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

II. Рассмотрение дел провести без вызова арестован­ных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения…"

Прочитав десятки страниц этого дела, хранившегося в „Особой папке"* архива Политбюро, я действительно испытал потрясение. Это были даже не „военнопленные". Ведь Польша не вела с нами войну в 1939 году… Мысль спотыкалась на словах: к „высшей мере наказания"… На­казание — за что? „Ответы" Политбюро чудовищны по своей бессмыслице и жестокости.

Я не мистик, но почему-то бросились в глаза детали: протокол № 13 от 5 марта 1940 года. Ровно через 13 лет, именно 5 марта, не станет самого кровавого ленинца.

Стенограммы обсуждения вопроса о расстреле поля­ков не существует. Вопрос решался устно, вербально. Но выдержку из постановления Политбюро я в книге привел.

Стоит добавить, что, хотя советская сторона до конца пыталась скрыть злодеяния Сталина, Берия и других боль­шевистских руководителей, с документами о расстреле поляков были знакомы все основные лидеры СССР. На­пример, Хрущев ознакомился с делом в марте 1959 года, Андропов — в апреле 1981 года. Были эти документы и у помощников Горбачева (в частности, у В.И.Болдина) в апреле 1989 года, видимо, для ознакомления генсека. И тем не менее все утверждали, что документов этих не существует.

Имеется около десятка различных постановлений По­литбюро, начиная с 1971 года, направленных на то, как скрыть, закамуфлировать дикое преступление. К этому сокрытию причастны Брежнев, Андропов, Черненко, Гро­мыко и другие партийные бонзы, в том числе и некоторые здравствующие поныне.

Добавлю, что личным решением Сталина осуществле­ние чудовищной „миссии" по реализации решения Полит­бюро было возложено на Меркулова, Кобулова, Баштакова (начальника 1-го спецотдела НКВД СССР). Возможно, это одно из самых страшных решений высшей партийной коллегии.

В архивах Политбюро есть множество документов, издание которых способно создать объемную фотографию этого большевистского органа. Многие заседания Полит­бюро или Центрального Комитета — это потрясающие спектакли ортодоксальности, невежества, полицейщины, мракобесия, фарисейства. Особенно в 20—50-е гады.

Как известно, уже после разоблачения Сталина на XX съезде в высшем эшелоне партии шла глухая борь­ба сторонников классического сталинизма и людей, пы­тавшихся его сохранить, так сказать,в „либеральном" виде. В конечном счете все это вылилосьв осуждение так называемой антипартийной группы в составе Маленкова, Молотова, Кагановича, Булганина, Первухина, Шепилова и некоторых других деятелей.

Пленум, где судили Молотова сотоварищи, состояв­шийся в июне 1957 гада, шел несколько дней. Стенограмма заседания, конечно, абсолютно засекреченная и состоящая из 344 страниц, — уникальный документ, анатомирующий как мораль коммунистов, так и нравы членов Централь­ного Комитета, раскрывающий фанатичный догматизм чле­нов партийного ареопага и полицейское мышление по­давляющего числа его членов. Чтобы лучше представить, что такое „ленинское Политбюро", его секретари и члены ЦК, я просто приведу несколько крошечных фрагментов из огромного тома стенограммы пленума.

Г.К.Жуков, обвиняя Кагановича и Молотова в репрес­сиях 1937—1938 годов, зачитал документ, согласно кото­рому эти лица (разумеется, вместе со Сталиным) дали санкцию на расстрел 38 679 руководящих работников, деятелей культуры, военачальников.Эти люди на списках заранее определяли своими резолюциями меру наказания (расстрел), а Военная коллегия лишь формально исполняла свои обязанности. Жуков привел пример, когда лишь в один день — 12 ноября 1938 года — Сталин и Молотов дали указание на расстрел 3167 руководителей!

Таковы были члены „ленинского Политбюро"… Член ЦК Дуров рассказал, как многих партийных секретарей вызывали в Центральный Комитет партии к Маленкову, а при выходе из его кабинета их тут же арестовывали. Так были схвачены секретарь ЦК Кузнецов, Председатель Совета Министров РСФСР Родионов, секретарь Ленинг­радского обкома КПСС Попков, секретарь Саратовского обкома Криницкий, нарком связи Берман и другие руко­водители. После встреч с Маленковым были арестованы секретарь ЦК Белоруссии Гикало, секретарь Тульского обкома Сойфер, секретарь Ярославского обкома Зимин, секретарь Татарского обкома Лена и другие люди. „Штаб" партии не только организовывал террор против собственного народа, но и сам был органом политической полиции.

Хрущев, полемизируя с Маленковым, напомнил, что квартиры (находящиеся в одном доме), в которых жили он сам, Маленков, Булганин, Тимошенко, Буденный и другие военачальники, были снабжены подслушивающими устройствами, которые установили спецслужбы. За все­ми следили.

Но на пленуме никто не возмутился, что практически все первые лица государства находились под полицейским надзором! Центральный Комитет партии, демагогически рассуждавший о „самой высокой демократии в мире", счи­тал обычной нормой шпионские порядки, которые суще­ствовали в стране, „идущей по пути Ильича"…

Но даже в обстановке, когда кровь могла застыть в жилах при упоминании подробностей диких беззаконий сталинского режима, такие члены высшего партийного анклава, как Каганович, заявляли на пленуме 1957 года:

— Я любил Сталина, и было за что любить — это великий марксист… Мы должны им гордиться, каждый коммунист должен гордиться… Мы развенчали Сталина и незаметно для себя развенчиваем 30 лет нашей работы…

Ленинизм в сталинской форме стал частью советской натуры, глубоким фанатичным мировоззрением, обычной методологией мышления и действия. В этом, в частности, проявилось в огромной степени процветание догматизма в партии и стране. А по тропе догматизма самый короткий путь к диктатуре.

После драматического XX съезда, когда Н.С.Хрущев мужественно сдернул покровы тайн с преступлений спец­служб, наступила новая пора в жизни „ленинского По­литбюро". Его тактика изменилась: в „нарушении революционной законности" виновны только Сталин, Берия, НКВД, но совсем не партия и тем более не Политбюро. Любые попытки выяснить генезис террористического ре­жима сурово пресекались. Это почувствовал на себе и сам Хрущев.

Когда в результате дворцового заговора его лишили власти, он, возможно, еще не осознавая, вкусил плоды своего мужественного поведения на XX съезде КПСС. После отстранения от власти Хрущева не арестовали, не расстреляли, не отправили в ссылку, как бывало раньше, а позволили доживать свою жизнь, как человек донаши­вает старое пальто. Хрущев, бывший Первый секретарь ЦК партии, глотнувший живительный воздух свободы, не хотел просто постепенно угаснуть как свеча, тихо и пе­чально. Он вознамерился, что свойственно старикам, про­жившим большую бурную жизнь, оставить воспоминания. Человек с низкими грамотностью и культурой, но с са­мобытным умом и немалой гражданской смелостью при­ступил к диктовке своих воспоминаний. Со временем об этом, конечно, узнали в Политбюро: ведь Хрущев остался под колпаком Комитета госбезопасности, ибо и та орга­низация, которую он возглавлял до снятия с поста, как метко выразился один журналист, была именно „партией госбезопасности".

Председатель Комитета госбезопасности Ю.В.Андро­пов доложил 25 марта 1970 года в ЦК специальной запиской под грифом „особой важности" следующее: "В последнее время Н.С.Хрущев активизировал работу по подготовке воспоминаний о том периоде своей жизни, когда он занимал ответственные партийные и государ­ственные посты. В продиктованных воспоминаниях под­робно излагаются сведения, составляющие исключительно партийную и государственную тайну, по таким определя­ющим вопросам, как обороноспособность Советского го­сударства, развитие промышленности, сельского хозяйства, экономики в целом, научно-технические достижения, ра­бота органов госбезопасности, внешняя политика, взаимо­отношения между КПСС и братскими партиями социали­стических и капиталистических стран и другие. Раскрывается практика обсуждения вопросов на закрытых засе­даниях Политбюро ЦК КПСС…"

Действительно, сама практика „закрытых заседаний" была особым секретом. Далее Андропов предлагает: „При таком положении крайне необходимо принять срочные меры оперативного порядка, которые позволяли бы кон­тролировать работу Н.С.Хрущева над воспоминаниями и предупредить вполне вероятную утечку партийных и го­сударственных секретов за границу. В связи с этим пола­гали бы целесообразным установить оперативный неглас­ный контроль над Н.С.Хрущевым и его сыном Сергеем Хрущевым… Вместе с тем было бы желательно, по нашему мнению, еще раз вызвать Н.С.Хрущева в ЦК КПСС и предупредить об ответственности за разглашение и утечку партийных и государственных секретов и потребовать от него сделать в связи с этим необходимые выводы…"

В Политбюро всполошились. Неслыханно! Хрущеву позволили спокойно ковыряться на клумбах с цветами, не отправили на Колыму, а он взялся за „воспоминания"! Пресечь, остановить. Немедленно! На заседании „ленин­ской" коллегии 27 марта 1970 года поручили И.В.Капито­нову и Ю.В.Андропову переговорить с Хрущевым „в со­ответствии с обменом мнениями на заседании Политбюро ЦК".

Переговоры с Хрущевым „в соответствии с обменом мнениями на заседании Политбюро" мало что дали. От­ставной Первый секретарь стал только осторожнее, как и его сын. Но тем не менее более двух тысяч надикто­ванных Хрущевым страниц КГБ смог заполучить. Но это была лишь копия. С помощью сына и еще одного род­ственника рукопись оказалась на Западе. Сам Хрущев об этом не знал. Стало ясно — публикации не избежать. Тогда решили еще „надавить" на одного из верных ле­нинцев, чтобы он сам признал материал, оказавшийся за границей, „фальшивкой".

Как будто бы добились своего. Но Хрущев продолжал копаться в бумажках своих воспоминаний.

Политбюро решило еще раз побеседовать с Хруще­вым. Поручили это сделать председателю Комитета пар­тийного контроля А.Я.Пельше и членам комитета С.О.Постовалову и Р.Е.Мельникову. Часовая беседа, хорошо за­писанная стенографистками Соломоновой и Марковой, — готовый сценарий исторического фильма. Я не имею воз­можности воспроизвести его в книге из-за объема, но приведу лишь несколько фрагментов беседы, которые, как мне думается, характеризуют партийные нравы коммуни­стов, атмосферу политического сыска, культивируемую Политбюро, и независимое, смелое поведение Хрущева. Целью „беседы" было намерение заставить отказаться Хру­щева от авторства мемуаров и признать их фальшивкой. Итак, некоторые фрагменты из беседы в Комитете пар­тийного контроля с бывшим Первым секретарем.

„Пельше: По сообщению нашего посла т. Добрынина, 6 ноября в Нью-Йорке представители американского журнально-издатсльского концерна „Тайм" официально объ­явили о том, что они располагают „воспоминаниями Н.С.Хрущева"… Может быть, вы прямо скажете нам, кому передавали эти материалы для публикования за рубежом.

Хрущев: Я протестую, т. Пельше У меня есть свои человеческие достоинства, и я протестую. Я никому не передавал материал. Я коммунист не меньше, чем вы.

Пельше: Надо вам сказать, как они туда попали.

Хрущев: Скажите вы мне, как они туда попали. Я думаю, что они не попали туда, а это провокация.

Пельше: Вы в партийном доме находитесь…

Хрущев: Никогда, никому никаких воспоминаний не передавал и никогда бы этого не позволил. А то, что я диктовал, я считаю, это право каждого гражданина и члена партии.

Пельше: У нас с вами был разговор, что тот метод, когда широкий круг людей привлечен к написанию ваших мемуаров, не подходит…

Хрущев: Пожалуйста, арестуйте, расстреляйте. Мне жизнь надоела. Когда меня спрашивают, я говорю, что я недоволен, что я живу. Сегодня радио сообщило о смерти де Голля. Я завидую ему…

Пельше: Вы скажите, как выйти из создавшегося по­ложения?

Хрущев: Не знаю. Вы виноваты; не персонально вы, а все руководство… Я понял, что, прежде чем вызвать меня, ко мне подослали агентов…

Пельше: То, что вы диктуете, знают уже многие в Москве.

Хрущев: Мне 77-й год. Я в здравом уме и отвечаю за все слова и действия…

Пельше: Как выйти из этого положения?

Хрущев: Не знаю. Я совершенно изолирован и факти­чески нахожусь под домашним арестом. Двое ворот, и вход и выход контролируются. Это очень позорно. Мне надоело. Помогите моим страданиям.

Пельше Никто вас не обижает.

Хрущев: Моральные истязания самые тяжелые.

Пельше: Вы сказали: когда я кончу, передам в ЦК.

Хрущев: Я этого не говорил. Тов. Кириленко предло­жил мне прекратить писать. Я сказал — не могу, это мое право…

Пельше: Мы не хотим, чтобы вы умирали.

Хрущев: Я хочу смерти.

Мельников: Может быть, вас подвел кто-то?

Хрущев: Дорогой товарищ, я отвечаю за свои слова, и я не сумасшедший. Я никому материалы не передавал и передать не мог.

Мельников: Вашими материалами пользовался не толь­ко сын, но и машинистка, которую вы не знаете, писатель беспартийный, которого вы также не знаете, и другие.

Хрущев: Это советские люди, доверенные люди.

Мельников: Вы не стучите и не кричите. Вы находитесь в КПК и ведите себя как положено…

Хрущев: Это нервы, я не кричу. Разное положение и разный возраст.

Пельше: Какие бы ни были возраст и нервы, но каждый член партии должен отвечать за свои поступки.

Хрущев: Вы, т. Пельше, абсолютно правы, и я отвечаю. Готов нести любое наказание, вплоть до смертной казни.

Пельше: КПК к смертной казни не приговаривает.

Хрущев: Практика была. Сколько тысяч людей поги­бло. Сколько расстреляно. А теперь памятники „врагам народа" ставят…

Пельше: 23 ноября, то есть через 13 дней, они („Вос­поминания". —Д.В.) будут в печати. Сейчас они находятся в типографии…

Хрущев: Я готов заявить, что никаких мемуаров ни советским издательствам, ни заграничнымя не передавал и передавать не намерен. Пожалуйста, напишите.

Постовалов: Надо думать, и прежде всего вам, какие в связи с этим нужно сделать заявления, а их придется делать…

Хрущев: Я только одно скажу, что все, что я диктовал, является истиной. Никаких выдумок, никаких усилений нет, наоборот, есть смягчения. Я рассчитывал, что мне предложат написать. Опубликовали же воспоминания Жу­кова. Мне жена Жукова позвонила и говорит: Георгий Константинович лежит больной и лично не может гово­рить с вами, но он просит сказать ваше мнение о его книге… Я, говорю, не читал, но мне рассказывали люди. Я сказал: отвратительно и читать не могу то, что написано Жуковым о Сталине. Жуков — честный человек, военный, но сумасброд…

Постовалов: Вы же сказали, что не читали книгу.

Хрущев: Но мне рассказали.

Постовалов: Речь идет не о Жукове.

Хрущев: Тов. Пельше не дал закончить мысль. Обры­вать — это сталинский стиль.

Пельше: Это ваши привычки.

Хрущев: Я тоже заразился от Сталина и от Сталина освободился, а вы нет…

Мельников: Вы, т. Хрущев, можете выступить с про­тестом, что вы возмущены.

Хрущев: Я вам говорю, не толкайте меня на старости лет на вранье…

Пельше: Нам сегодня стало известно, что американ­ский журнально-издательский концерн „Тайм" распола­гает воспоминаниями Хрущева, которые начнут публи­коваться там. Это факт… Хотелось бы, чтобы вы опре­делили свое отношение к этому делу, не говоря о суще­стве мемуаров, что вы возмущены этим и что вы никому ничего не передавали…

Хрущев: Пусть запишет стенографистка мое заявление.

Из сообщений заграничной печати, главным образом Соединенных Штатов Америки и других буржуазных ев­ропейских стран, стало известно,что печатаются мемуары или воспоминания Хрущева. Я возмущен этой фабрика­цией, потому что никаких мемуаров никому я не переда­вал — ни издательству „Тайм", ни другим кому-либо, ни даже советским издательствам. Поэтому считаю, что это ложь, фальсификация, на что способна буржуазная пе­чать…"

Нужно отдать должное бывшему Первому секретарю: несмотря на выкручивание рук, он признал только, что не передавал лично своих воспоминаний, что было правдой. Но он не отказался от того, что содержали воспоминания.

Этот пространный диалог одного из опальных „ленин­цев" с номенклатурной инквизицией, помимо чисто чело­веческого колорита, рельефно показывает партийные нра­вы, столь усиленно культивируемые Политбюро. С ленин­ских времен тайны, секреты партии стали выражением ее универсального политического средства: лжи. Слова пре­старелого Хрущева: „Не толкайте меня на старости лет на вранье" — лишь на единичном уровне отражают то господство неправды, фальсификаций, лжи, которые ис­пользовала коммунистическая партия. Объективности ради надо сказать, что мы все (точнее, может быть, огромное большинство) верили этой лжи, способствовали ее распро­странению, были ее пленниками.

Таким образом, после XX съезда партии Политбюро не стало менее могущественным, оно лишь видоизменило формы и методы своего влияния. Вместо открытого, ци­ничного физического террора была сделана ставка на террор духовный, манипуляцию общественным сознани­ем, „совершенствование" тотальной бюрократизации об­щества. А в остальном Политбюро осталось все тем же „суперправительством", сверхорганом, решающим все.

Политбюро опиралось на гигантский аппарат Цен­трального Комитета. Многие тысячи партийных чинов­ников стояли над правительством, министерствами, ве­домствами, вузами, промышленностью, культурой, спор­том, дипломатией, армией, тайной полицией, разведкой. (И так в каждой области и районе.) В аппарате ЦК было двадцать с лишним отделов (и равных им подразделений), разбитых на 180—190 секторов. Каких только секторов в ЦК не было! Сектор Украины и Молдавии, сектор газет, сектор единого партбилета, сектор философских наук, сектор по работе среди иностранных учащихся, сектор кинематографа, сектор общего машиностроения (оборон­ный), сектор среднего машиностроения (оборонный), сек­тор электронной промышленности (оборонный), сектор городского хозяйства, сектор колхозов, сектор органов государственной безопасности, сектор кадров советских учреждений в капиталистических странах, сектор приема и обслуживания партийных и государственных деятелей социалистических стран и еще многие десятки секторов.

Над государством протянул щупальца гигантский пар­тийный спрут, который всем командовал, распоряжался, назначал, снимал, преобразовывал, наказывал, планировал, контролировал, анализировал, прогнозировал… Ленинское изобретение однопартийной системы фактически вело к ликвидации партии в обычном понимании этого слова. Это некий номенклатурный орден, где иерархия соблю­далась строже, чем в армии. На вершине этой бюрокра­тической пирамиды восседало Политбюро — клан непри­касаемых и неподвластных законам людей. Только первое лицо могло спустить члена Политбюро (все в ареопаге дружно поддерживали) вниз по ступенькам лестницы на самое дно… Иногда — с грохотом…

Вот характерная деталь. На заседании Политбюро 17 июня 1971 года один из его членов, Воронов, предло­жил:

—   Мне кажется, что надо бы секретарей обкомов и председателей исполкомов утверждать также Советом Ми­нистров РСФСР, хотя бы с ними согласовывать…

Ему тут же ответил другой член Политбюро, Кири­ленко:

—   Я хочу помочь Воронову и сообщить, что в России есть ЦК КПСС и эти все вопросы, в том числе кадровые, он решает. Никогда не было иначе, и почему надо устра­ивать, чтобы этот вопрос проходил через Совет Мини­стров?

Добавил еще один член Политбюро, Подгорный: — Зачем еще надо пропускать через какие-то допол­нительные органы?

Как было заведено с ленинских времен, так все и осталось: на все основные должности в государстве на­значает людей партия.

Политбюро осталось так же нетерпимым к инакомыс­лию, как это было при Ленине и Сталине. На заседании Политбюро 7 января 1974 года, обсуждавшем более двух часов один вопрос „О Солженицыне", Брежнев заявил: "Bo Франции и США, по сообщению наших представи­тельств за рубежом и иностранной печати, выходит новое сочинение Солженицына — „Архипелаг ГУЛАГ"… Пока что этой книги еще никто не читал, но содержание ее уже известно. Это грубый антисоветский пасквиль. Нам нужно в связи с этим сегодня посоветоваться, как нам поступить дальше. По нашим законам мы имеем все ос­нования посадить Солженицына в тюрьму, ибо он посяг­нул на самое святое — на Ленина, на наш советский строй, на Советскую власть…" Выступившие Косыгин, Анд­ропов, Кириленко, Суслов рассматривали „дилемму": осу­дить его или выдворить из страны?

Политбюро, похоже, духовную опасность считало не менее грозной, чем ядерную. Колоссальные средства от­пускались на то, чтобы продолжать держать общественное сознание огромного общества в обруче большевистского догматизма и единомыслия.

Политбюро почти не менялось. Менялась жизнь, люди, обстоятельства, менялся весь мир, но Политбюрю как бы законсервировалось в марксистской ортодоксии и классо­вой зашоренности. Даже в вопросах общечеловеческих, гуманистических оно не могло подняться выше больше­вистских предубеждений. Вот пример. 31 августа 1983 года советские средства ПВО сбили южнокорейский пасса­жирский самолет, нарушивший государственную границу. 2 сентября Политбюро долго заседает. Говорят обо всем: „это грубая антисоветская провокация", „наши летчики действовали в строгом соответствии с велением воинского долга", „надо проявить твердость и хладнокровие", „надо придерживаться версии, объявленной в печати" и т.д. Все помыслы направлены лишь на то, чтобы скрыть истинные обстоятельства дела. Лишь Соломенцев и Громыко между прочим сказали, что, „возможно, мы могли бы сказать о том, что сочувствуем семьям погибших". Горбачев исходил из того, что „отмалчиваться сейчас нельзя, надо занимать наступательную позицию…".

Поражает одно: весь мир потрясен гибелью 269 пас­сажиров самолета, бессмысленностью и жестокостью ак­ции, какими бы мотивами ни руководствовался экипаж лайнера. А жрецы высшего партийного органа озабочены не судьбой людей, а тем, как вывернуться из щекотливой ситуации, как оправдаться, каким образом занять неуяз­вимую „наступательную позицию"… Никогда этот ареопаг не волновали общечеловеческие ценности, высокие гуман­ные соображения. Случай с корейским КАЛ-007 тому яркий пример.

Даже в годы перестройки Политбюро было озабочено главным: как косметически обновить Систему, изменить фасад, но сохранить ее сущность. Никто не задумывался над тем, что тоталитарная система, созданная Лени­ным, не поддается реформированию. В этом свете совсем по-иному выглядит историческая роль Горбачева — пос­леднего Генерального секретаря ЦК КПСС. Она заклю­чается не в том, что он разрушил тоталитарную систему (это не так), а в том, что он не мешал ее саморазрушению.

На заседании Политбюро 15 октября 1987 года рас­сматривался один вопрос: „О проекте доклада на торже­ственном заседании, посвященном 70-летию Великой Ок­тябрьской социалистической революции". Мы не имеем возможности привести всю эту огромную стенограмму обсуждения. Я приведу лишь фрагменты некоторых вы­ступлений на пленуме.

„Рыжков: Я думаю, в докладе дается правильная от­поведь определенной группе людей, которые пытаются использовать демократию в ущерб нашим партийным, об­щегосударственным интересам.

Горбачев: Нам не нужен какой-то буржуазный плю­рализм. У нас есть социалистический плюрализм, ибо мы учитываем разнообразие интересов людей и различных точек зрения.

Рыжков: Вот так и надо написать в докладе… А то ведь каждое слово потом на вооружение возьмется: ага, плюрализм! — давайте вторую партию, третью партию и т.д.

Лигачев:Я хотел бы еще раз подчеркнуть: очень важно, что именно сейчас дана принципиально правильная марксистско-ленинская оценка идейной борьбе партии с троцкизмом.

Громыко: Совсем не бесспорным является вопрос: а что было бы, если бы не было коллективного, социали­стического сельского хозяйства? Как бы наша страна вы­глядела в годы войны и какой бы она вышла из войны?.. Надо сказать, уже без Ленина на долю партии выпала очень тяжелая задача — обеспечить победу над теми темными силами, которые хотели разрушить партию-

Горбачев: …здесь проявилась гениальность Ленина и то, что все его соратники стоят на порядок ниже его. В этом кругу можно сказать: ведь до приезда Ленина в Петроград — и Сталин, и все те другие, кто был в России, уже подготовились к тому, что как хорошо теперь — будет легальная оппозиция. И они будут в оппозиции. Они уже подготовились быть в легальной оппозиционной партии. Это был взгляд крупных довольно деятелей пар­тии. А Ленин появился и с ходу сказал: „Да здравствует социалистическая революция!"

Шеварднадзе: Одна фраза вызывает у меня сомнение, хотя она в принципе правильная. В докладе говорится: „Курс на ликвидацию кулачества как класса был правиль­ный…" Может быть, не говорить о "ликвидации", а найти какое-то другое слово…

Чебриков: Появилась группа лиц — она не отражает, конечно, настроения народа, — они распространяет ли­стовки о необходимости новой Конституции. Вот одна из листовок. В ней говорится, что наша Конституция не соответствует перестройке, что это Конституция тотали­тарного режима, похожа на армейский устав, а наша страна — не казарма. На шестую статью нападают — о руководящей роли партии".

В этом же духе говорили и остальные члены Полит­бюро. Все это было уже на третьем году перестройки. Большевизм, уравнительный социализм, непримиримость к инакомыслию стали нашей сутью, и мы очень медленно освобождались от этого исторического хлама. Большин­ство членов Политбюро значительно медленнее, чем весь народ.

Ленинская традиция в этих вопросах была, конечно, сохранена. Как сохранена и в заботе о себе, о „партверхушке". Имеется множество совершенно закрытых поста­новлений о все новых и новых льготах, которые члены Политбюро дополнительно вводили для самих себя. Ре­шения эти — „Строго секретно" и „Особая папка". Загля­нем хотя бы в некоторые

„На специальном заседании 28 июля 1966 года решили: „Установить, чтобы члены, кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС, секретари ЦК КПСС и заместители Предсе­дателя Совета Министров СССР начинали работу в 9 ча­сов утра и оканчивали в 17 часов с обязательным соблю­дением перерыва на обед…" Далее предписывалось отды­хать в летнее время полтора месяца и в зимнее — один месяц…

На заседании Политбюро 24 марта 1983 года были предприняты новые послабления в труде членам и канди­датам в члены Политбюро ЦК КПСС старше 65 лет (а тогда в нем были почти все „старше"), начинать работу в 10 часов утра… Не забыли принять и постановление о пенсионном обеспечении: размер пенсии членов Полит­бюро в 1976 году достигал 800 рублей в месяц с сохра­нением дачи (пять человек обслуживающего персонала), автомобилей „Чайка", ,Волга" и т.д. Все это хранилось в „Особой папке", которую можно было вскрывать, как гласит подпись А.И.Лукьянова, только с „разрешения Ге­нерального секретаря ЦК КПСС".

Но, пожалуй, хватит о "ленинском Политбюро". Эти люди фактически избирали сами себя. Их выдвигала в обойму правящей элиты узкая группа высших партийных функционеров, а они на протяжении десятилетий правили народом, совершая между трудами дела катыньские, аф­ганские, карибские, корейские, берлинские, новочеркас­ские, чернобыльские… Любая власть порочна. Но больше­вистская особо. И в этом лишний раз убеждаешься, глядя на „свершения" „ленинского Политбюро".

То был апокалипсис власти в сумерках революции.