"Король-Беда и Красная Ведьма" - читать интересную книгу автора (Ипатова Наталия)

15. Бой за Вечный Город…

Самым ранним пепельным утром, еще до рассвета, Рэндалл, облаченный в доспехи, сам отвез ее на вершину холма, откуда она могла видеть все: и долину, и армии, которые неминуемо сойдутся в распадке двух чуть намеченных плоских возвышенностей, свою ставку и город, служащий призом в этой игре. Сильный низовой ветер наволакивал сюда дым от наспех загашенных костров: ни одна армия в мире не расположена попасть в степной пожар, тем более — в свой собственный.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — сказал Рэндалл, сегодня выглядевший лет на сорок пять. — И ты сделаешь все, что зависит от тебя. Если один из нас даст слабину, умрем оба. Только моя смерть, — он поглядел вниз, в долину, полную бряцающей стали, — будет быстрой.

Он не слишком часто вставал во главе собственного войска. Отчасти потому, что место короля все-таки в шатре Совета, вне досягаемости досадных случайностей войны. Для него слишком важен был результат, чтобы позволить себе увлечься процессом. Отчасти же еще и потому, что не хотел баловать собственное войско, появляясь в его рядах слишком часто. Когда он лично поднимал меч и рисковал жизнью — это было из ряда вон! Его участие увлекало их, как приливная волна, и он возносился на ней, как пена. И весь эффект сошел бы на нет, когда бы примелькался.

— Благослови тебя Пресвятая Йола, и пусть Каменщик поддержит твою руку, — торопливо прошептала Аранта. Ни ей, ни ему больше не с кем было прощаться. Он холодно ей улыбнулся, нагнулся с седла и поцеловал в губы. Отстранение, совсем не по-вчерашнему.

— Ты моя чудотворная святая на сегодняшний день.

Сегодня был совсем другой день. Сегодня холмы казались курганами, и в их глубине, под землей, били мощные источники могучей мертвой магии. Они сотрясали твердь и дышали ей холодом в затылок. В своем красном платье она видна была со всех сторон, обеим армиям. Уезжая, Рэндалл не оставил ей коня. Да, действительно, если им суждено умереть, они умрут оба. Бросить все и спастись бегством она не сможет. В том числе чисто физически. Ее слишком видно, красную на сером. Оставалось только смириться с тем, что сегодня великий день.

Холодный ветер шевелил ее распущенные волосы, его прикосновения были тяжелы и опахивали леденящим ужасом, словно это были прикосновения мертвых душ, столпившихся поглазеть на битву у нее за спиной. Брогау не откажет себе в удовольствии сжечь ее заживо прямо на костре из тел павших врагов.

Аранта закусила губу и запретила себе думать о своей собственной судьбе. Ее судьба выступала впереди войска, верхом на поджаром вороном жеребце, в шлеме, похожем на морскую раковину. Ее судьба лично командовала подразделением рыцарской конницы. На ее судьбу были нацелены все стрелы, вся сталь в безжалостных вражеских руках. Ее судьбу дорого ценили в золоте. Она никогда не испытывала даже крохотного беспокойства во время прошлых битв, стоя в операционной рядом с Грасе и подавая ему инструменты. Наверное, просто потому, что была по уши занята делом. Не был ли ее сегодняшний страх элементарным следствием того, что ее заставляли сделать что-то такое, что раньше она не делала никогда и знать не знала, как она это сделает.

Аранта повернулась, сделала два шага в сторону на травянистом пятачке, развернулась снова. Она вытопчет его сегодня налысо, до травинки. Те, кто склонен к поэтизации былого, место это после назовут Ведьминой Высотой. Аранта посмеется, когда узнает, но смех ее вряд ли будет вполне искренним. Одни говорили — она молилась за короля Баккара, другие — творила черное волшебство.

На самом деле сперва она только стояла и смотрела. Расположение своих сил ей было в общих чертах известно, недаром же она часами высиживала в королевском Совете. Так что она смотрела в основном на Брогау.

Три линии тяжеловооруженных пехотинцев, плотнее стоящих с фланга, противоположного реке. Там, стало быть, ожидали обходного маневра и прорыва. Перед ними — объемные щиты-мантелеты, сплетенные из ивы, которые должны были защищать солдат от стрел вражеских лучников. Понятно. Брогау делал ставку на рукопашное сражение, и у него были шансы перевести предстоящую схватку в этот разряд. Аранта содрогнулась. В Европе были еще слишком свежи воспоминания о Пуатье.

Перед строем тяжелой пехоты, вооруженной короткими пиками и кошкодерами, гнали толпу крестьянских рекрутов, в руках у которых были чудовищные конструкты из серпов и кос на длинных древках. Следом мерно шагали лучники: заградительные отряды, благодаря использованию которых Брогау вносил свое имя в историю военного дела. Лапотная масса шла в дело с единственной целью: увязить в себе подвижные вражеские отряды, спешить конницу, подсекая жилы коням и баграми стягивая наездников наземь. А там подоспеет пехота — добивать оглушенных. Аранта послала небесам короткую, неистовую и очень злую молитву за Кеннета аф Крейга и его конных лучников: мальчишек с мальчишкой во главе.

И отвернулась, зная, что нельзя смотреть, как вершится магия. Иначе что-то внутри тебя помешает ей свершиться. Что-то такое, что сочтет творение твое противным естественному ходу вещей, а потому — недозволенным. Так же, как она подавала Рэндаллу кружку воды, точно тем же образом она собиралась уберечь его от стрел и мечей.

Она медленно повернулась и застыла в полупрофиль к фронту. Ветер бросил ей волосы в лицо, как бегучая вода — длинные черные водоросли. Она дышала дымом. Там, далеко внизу, стоя во главе войска, Рэндалл Баккара повернул коня, поднял обнаженный меч в воинском салюте в ее честь, тем самым обратив на нее внимание всех, кто способен видеть. Потом она различала только движение масс навстречу друг другу. «Он не просил тебя спасти ему жизнь, — сказал ей ее трезвый здравый смысл. — Он просил выиграть для него битву».

«И жизнь, — угрюмо откликнулся маленький, но тяжелый, словно из металла, узелок воли в животе. — И жизнь, иначе ничто ничего не стоит».

Она должна была выиграть битву, вызвав к жизни дремавшую в ней магию. Но как? До сих пор та вырывалась лишь тогда, когда ненависть, обида, злоба переполняли какие-то отведенные для них пределы, но как могла она вызвать в себе нелепую и мощную ярость в отношении Брогау, если ни он, ни его люди его именем лично ей ничего плохого не сделали.

А слабенькой магии любви и дружбы хватало только на мышей и птиц. Она непроизвольно вскинула руки, и тут же словно в подтверждение ее мыслей, на плечо к ней опустилась ворона, королевская птица, а на запястье — быстрая, как кончик хлыста, белобрюхая ласточка. И это странным образом успокоило ее сердце. Ни к одному серьезному делу не стоит приступать прежде, чем внутри разольется широкое и гладкое озеро уверенного спокойствия. Да, разумеется, она использует магию, что спускается с привязи любовью, но только теплая, пушистая мышиная симпатия будет здесь ни при чем. Ей плевать было на градации и категории власти, одних из которых почему-то мало. Она ценила только жизнь. На этом и следовало сосредоточиться. Вместе с жизнью на одном крючке она вытащит ему и все остальное.

Она ощутила под ногами дрожь земли, эхо ударивших в нее многих тысяч копыт, и пропустила ее сквозь себя, и позволила этой вибрации растечься по всему своему телу, от ступней до кончиков пальцев, до кончиков волос. Она стала землей. Ветер рванул ее за волосы, словно отгибая ей голову, словно открывая ее горло кинжалам — она подалась ему навстречу и стала ветром. Солнце поднялось, обещая сегодня день столь же жаркий, как и вчера, но если тот был заполнен полуголой ленью, то сегодня раскаленное железо доспехов натирало тело до кровавых волдырей даже через нижнюю рубаху из полотна или мягкой кожи. Зажмурившись и вдохнув горячую степную пыль, она стала солнцем, и когда поглядела сквозь ресницы на свои войска, движущиеся широким фронтом вдоль берега реки, она увидела их словно накрытыми хрустальными куполами, играющими всеми цветами радуги. Как будто на ресницах ее были слезы. Может, они и были.

И когда армии сшиблись, когда Рэндалл на острие своей атаки, увлекая своих за собой всей живущей в нем магией, помноженной на силу личного примера, первым вонзился во вражеский строй, Аранта стала войной.

Она внезапно почувствовала себя суммой составляющих частей, целым, объединенным из множества мельчайших частичек, каждая из которых могла существовать самостоятельно, и дрожала, и рвалась прочь под действием каких-то центробежных сил. Ей казалось, будто эти частички прозрачны и, по мере того, как напряжение овладевает ею, наливаются пурпурным и багровым. Сквозь каждую пропущен был волос, другим своим концом соединенный с чем-то вовне ее, и то, соединенное, вибрировало не в такт и словно пыталось разъять ее, ее тело и сознание, как будто там, на том конце, были сотни пришпориваемых лошадей. И ей казалось, что она теряет… да, контроль.

Она упала на колени, потому лишь только, что ноги ее не держали, потому что трепетала каждая жилка, и она не в силах была выдерживать это напряжение, потому что земля неудержимо притягивала ее к себе на грудь. И не было ни малейшего соображения, что могло бы ее остановить, удержать, заставить поступать вопреки естественной природной тяге. Однако помалу она овладевала этими микрокосмами, составляющими ее, как зернышки составляют гранат, и они подчинялись ее воле, как тело подчиняется мозгу, как толпа — идее, как разум — слову. И столь же неохотно. Они тщились разодрать ее на части, но она им этого не позволила. На какой-то миг она и внешние силы застыли в неподвижном равновесии, более всего напоминающем смерть, а потом, понемногу, помалу она заставила их пульсировать в такт своему дыханию и биению своего сердца. Сперва это касалось только наполняющих ее гранатовых зерен, пульсировавших в оттенках сырого мяса, и только потом их вибрация по волосяным нитям Предалась внешним силам, словно она запрягла своих коней и подчинила их, и теперь они покорно везли ее, куда ей надо.

Те, кто в запарке и заполохе успел бросить на нее хоть единый взгляд, утверждали потом, что она, верно, молилась Свидетели, правда, расходились во мнениях по поводу того каким именно силам, Темным или Светлым, Красная Ведьма адресовала свои призывы, но правды ведь все равно не знал никто. Она была самой Войной, и пульс ее задавал ритм ударам конских копыт, и в такт ему содрогалась земля, когда кони, блестя влажными от пота боками, к которым так липла пыль, устремлялись по склону вниз, горячие, как лава, когда лучники расстреливали на скаку все свои стрелы и, пользуясь навыками, нажитыми в спорте, подхватывали с земли любое оружие, которого скоро валялось уже предостаточно. И долго еще оно будет там валяться, ржавея и норовя ужалить из травы и праха беспечную босую ногу.

Она была ветром, несшим на себе тучи стрел в лицо врагам. Тем самым ненавистным ветром, проклятием лучника, сбивающим прицел и уводящим жало на дюйм или фут от намеченной цели. Мимо, мимо, на два пальца — но мимо той заговоренной мишени, в какую каждый из них хоть раз да выпустил стрелу. Хоть на фут. Хоть на дюйм, так, чтобы обида промаха щелкнула больно, как тетива по иссеченным пальцам, которые уже совсем не защищает изрубленная вконец рукавица.

В кого-то они, отнесенные ветром, таки попадали. Но не в него. Не в Него. Каким-то образом она это знала, уверенная, что та стрела, которая войдет в его сердце, поразит насмерть их обоих. Она, впрочем, видела каким-то своим несовершенным внутренним зрением, как будто кто-то транслировал картины боя ей прямо в мозг, что ослепленный собственной неуязвимостью Рэндалл всемерно осложняет ей задачу, раз за разом кидаясь в самые тесные, самые кровавые мясорубки. Фонтан магии, вынуждающий людей проявлять все то, что заключено в их бренной оболочке сверхчеловеческого, белая пена на мутном гребне волны. Средоточие ее любви.

Наверное, Аранта потеряла сознание, потому что никто не может быть Войной слишком долго. Это как родео. Очнулась она ближе к вечеру, когда жар с небес умягчился, и она уже не слышала ни грома железа, ни истерического ржания коней. Она вытоптала до земли всю поросшую травой верхушку Ведьминой Высоты и лежала лицом в пыли, ее собственной слюной разведенной в грязь, обнаружив, что раз за разом повторяет бессмысленный припев из песни, задевшей душу: …за гусиные серые перья и за родину серых гусей.

Во что превратилось дорогое платье, противно было даже сказать, но сегодняшним днем в хлам обратились и многие несравненно более дорогие вещи. Скажем, чье-то царствование. Вот узнать бы — чье?

Никогда, никогда больше не захочет она снова стать Войной.

Никто не спешил за ней ехать, ни чтобы забрать, ни чтобы убить. Судорожно набрав воздуха в пересохшие пропыленные легкие, она поднялась, сперва на колени, потом — на подгибающиеся ноги, и поплелась с холма вниз, покряхтывая от слабости и боли в каждом затекшем суставе, к своей ставке, к тому месту, где она была прежде, вяло надеясь выяснить новости и добыть хоть корку хлеба. Хотя была не уверена, не вытошнит ли ее желчью при одном виде еды.

Путь оказался долгим и более тяжелым, чем даже сам бой. Слишком часто она падала, спотыкаясь… и слишком часто спотыкалась о тела. Мертвые, молчаливые, были еще выносимы. Но раненые, стонавшие в траве, все в основном тяжелые — потому что кто мог двигаться, добирались до лазаретов сами, — выворачивали всю душу наизнанку. Свои и чужие — они и о помощи-то молили на одном языке, и разница была только в том, что свои обращались к ней «миледи», а чужие звали сестренкой. Проходя мимо, она бормотала, что вот сейчас, еще немного потерпеть, и она пришлет им кого-нибудь из санитарной команды. Ей боязно было думать, сколько из них вообще никого не дождутся. Грасе, вероятно, уже оперирует. Разумеется, он готовился к битве за два дня и начинал как только ему подносили первого раненого. Должно быть, в голос проклинает ее дурь, нуждаясь в каждой паре рук. Мысли о Грасе придали ей сил: они были обыденными в самый раз, чтобы на них опереться.

— Миледи, какого черта… простите, я хотел сказать, наконец-то! Где вы потерялись?

Всадник возвышался над ней, судя по реплике, из своих. Значит, они победили. Иначе он стоял бы где-нибудь под нацеленными стрелами, на коленях, сцепив поднятые руки за головой. Так держали пленных, пока не уляжется неразбериха, а там кого закуют, с кого возьмут дворянское слово, кого обезглавят на месте. Для более бурных проявлений радости сил у нее просто не хватало. Только лишь по привычке она поискала под покрывавшей его копотью черты лица. Замаскирован он был в лучшем стиле Веноны Сарианы.

— А, это вы, Дю Гран! Отвезете меня в лагерь? — — Да я за этим и послан! Милорд де Камбри с ног сбился, вас ищущи…

— Милорд де Камбри?! — как ужаленная вскинулась Аран-та. — Что с Рэн… Где же король?

— Король ранен и не подпускает к себе никого, требует вас…

— Тяжело?

— Неизвестно, но крови много. Грасе выходил к нему, но сказал, что у него слишком большая очередь на стол, чтобы остановить поток из-за державной дури. Один из нас посмел нарушить приказ, и король убил его. Тут же, без единого слова.

— Поехали!

Дю Гран вынул ногу из стремени, Аранта вскинула себя сзади него на конский круп, и вельможа погнал с усердием верноподданного, которому повезло и чье усердие непременно вознаградится. Почему-то Аранта подумала, что Рэндалл пожалел для него магии.

Все было куда хуже, чем она ожидала увидеть. Поодаль от королевской палатки кругом стояла толпа. Рэндалл в шлеме всмятку, с глазами, залитыми кровью, и, вероятно, почти ослепший, держался в центре, хотя вернее было бы сказать — чуть держался. Левая рука его повисла, с нее потоком в сухую землю струилась кровь. Впитывалась мгновенно, как отметил ее взгляд. В правой он держал мизерикорд. Тело у его ног лежало так, что Аранта, подходя сквозь толпу, хорошо разглядела рану. Удар быстрый и точный, словно змея ужалила.

— Я доставил миледи Аранту, — кричал Дю Гран. — Пропустите миледи Аранту. Государь, она здесь. Государь едва ли что-то видел.

— Это я, — громко сказала Аранта возле самого его уха, стараясь не думать о мизерикорде. Услыхав ее голос, Рэндалл бросил кинжал.

— Идиоты, — пробормотал он в наустник. — Ну почему кругом всегда одни идиоты? Наконец-то…

Он навалился на ее плечи всей своей усиленной доспехами тяжестью.

— Не подходите, — предупредила Аранта тех, кто ринулся помочь. — Королю неугодно.

Бог знает как, но она довольно скоро доволокла его до палатки, сэр Эверард отдернул полотнище, отделявшее рабочую часть помещения короля от его спальни, и на этом его попросили удалиться. Рэндалл обессиленно рухнул в кресло,

Аранта торопливо разрезала ленты шлема, деформированного ударом, и не без усилий содрала его у Рэндалла с головы изумлением обнаружив, что он небрит. На счастье.

— Булава, — хрипло пояснил он, указывая на шлем. — Да брось ты. Рука хуже. Посмотри, не задета ли жила. За саблю пришлось хвататься.

Тыльная сторона перчатки была кольчужной, а ладонная — кожаной, лишь кое-где укрепленной крупными стальными кольцами, и распоротая полоса тянулась от пальцев до запястья. Удар был смягчен накладками, однако силен настолько, что вмял их в плоть. Аранта наложила жгут, вымыла руки в тазу, подставленном к входу услужливым ординарцем, и передала с ним для Грасе заказ на перевязочное полотно, корпию, кровохлебку, хирургические иглы и нити.

— Арбалет захвати, — крикнул вдогонку Рэндалл. — Заряди его. И вина красного, горячего. Побольше.

Вино — это хорошо. Вино — это правильно. Вино способствует кроветворению и оживляет члены. Аранта после всего и сама бы не отказалась. И спать, спать, спать…

— Он был весь в моей крови, — рассказывал Рэндалл, пока она вдевала нити в иглы. — Я вынужден был его заклясть. Выкрикнул ему прямо в вытаращенные глаза: «До тех пор, пока ты не сражаешься!» И тут же снес ему башку. Вряд ли он что-то понял. А лучше у меня на всем скаку все равно бы не придумалось. Согласись, если бы во вражеских рядах объявился некто, обладающий нашими способностями, это могло бы спутать нам все карты.

Болтливость его была истерического свойства. Иначе и быть не могло. Он только что выиграл дело всей своей жизни. Вполне справедливо, что он испытывал сильнейшее возбуждение.

— Ты ведь ничего не почувствуешь, верно? — спросила Аранта, подступая к нему с иглой. Рэндалл поглядел на нее с любопытством, заставившим ее забыть, что он на десять лет старше и много опытнее в применении магии.

— Стоит проверить, верно? Ведь интересно, как действует друг на дружку наша кровь?

Кажется, он заснул, сраженный усталостью, прежде чем она кончила шить. Справедливости ради следует сказать, что делала она это медленно, аккуратно, чтоб покрасивее, не откликаясь на вопросы, которые время от времени задавал ей через дверь милорд де Камбри. Чуть только приоткрыл глаза, когда она переваливала его с кресла на постель.

— Возьми арбалет, — еле выговорил он. — И сажай стрелу в каждого, кто сунется, пока я буду без чувств. И так до тех пор, пока не прекратится кровотечение.

Он, кажется, забыл и думать о том, что ей тоже хотелось бы закрыть глаза и провалиться в теплую, уютную, безопасную тьму. Впрочем, она вполне отдавала себе отчет в том, что его магические силы истощены не менее, чем физические, и что нет никого другого, кому бы он смог доверить свой сон.

И все же глаза ее слипались, и непослушными пальцами она цеплялась за арбалет, лежавший на коленях, словно он один связывал ее балансирующий на грани сна и бодрствования дух. Занавесь шевелилась, словно там, за нею, в рабочей комнате кто-то ходил вперед и назад. Она даже знала — кто. Милорд де Камбри, больше некому.

Когда он решился и отдернул занавесь, она подняла арбалет на уровень глаз.

— Сэр Эверард, он велел мне всадить стрелу в любого, кто перешагнет порог. Тот, — она мотнула головой в сторону места, где когда-то лежало давно уже убранное тело, — человек мог бы засвидетельствовать вам серьезность приказа. Рэндалл никак не исключил вас. Простите.

— Я знаю, в чем дело, — ответил он ей от входа. — Я к нему не притронусь. Я вообще-то к тебе. Если хочешь, я сяду в дверях, тогда тебе не придется ослушаться приказа… или объясняться с ним по поводу моего трупа.

Она пожала плечами. Ей и вправду было бы весьма неприятно разбираться с Рэндаллом и его придворными, на каком основании она всадила сэру Эверарду болт в кругленькое брюшко. К тому же он ей нравился.

— Тогда поговорите со мной, милорд, — смиренно попросила она. — Иначе, боюсь, я засну. Что, Констанца наша?

Он молча кивнул.

— А Брогау? Он в плену, или его кто-нибудь убил?

— Ни то, ни другое. Бежал с семьей и близкими челядинцами в свою Марку, в Хендрикье. Запрется, должно быть, в стенах Эстензе, объявит суверенитет и станет держаться в своих границах… покуда сможет. Так или иначе, это уже ничего не решает. Мы взяли Ягте Сверренсена, его коннетабля. Неужели это имя ничего вам не говорит?

Аранта мотнула головой.

— Помилуйте, девочка, что вы делали в Совете? Это человек, способный сделать катапульту из канделябра. Когда Брогау возложил на свои плечи королевские заботы, военные он передоверил Сверренсену. И недаром.

— Рэндалл знает?

— Ни в коем случае, иначе нам нипочем не удержать бы его в постели. Страна в наших руках. Полагаю, — он помолчал, подбирая нужные слова, — о вашей роли в сегодняшнем дне Рэндалл предпочтет умолчать. История, по всей видимости, соткется из народного вымысла. Это что-нибудь значит для вас?

— Ровным счетом ничего, — солгала Аранта. — Как там Грасе? Справляется?

— Нет, — спокойно ответил сэр Эверард. — И вдесятеро большая бригада не справилась бы. Они на ногах с рассвета. И еще долго будут.

— Заступница! — — Аранта дернулась было бежать, но, вспомнив о приказе, села обратно.

— Правильно. До сих пор они как-то справлялись без вас… Бесчувственница.

Прозвище больно уязвило ее, хотя несло в себе буквальное признание ее госпитальных заслуг.

— Как все это было? Расскажите…

— Когда это крестьянское быдло с серпами оттеснило конников к реке, мы было подумали, что все пропало. Мальчишки молодые, им кони дороже братьев, они не могли пересилить себя и позволить их калечить. Ну и столкнули их с их конями прямо в реку. А Кройн в этом месте быстр, мигом подхватил и людей, и лошадей. Ну а дальше… Тактика заградительных отрядов, применяемая Брогау, очень результативна, хотя об этической ее стороне стоило бы, пожалуй, либо умолчать совсем, либо порассуждать особо. Он не платит за верность. Он в чем-то прав. Массы на бессмертный подвиг можно только вынудить. По доброй воле они славную гибель не выбирают. Так что он просто вынуждает своих умирать, но не сдаваться. Ах да, конные лучники… Мальчишки оказались крепче натурой, чем мы все о них думали. Река вынесла их ниже по течению, буквально выплеснула в тыл противнику, и какие есть, мокрые, они атаковали в самом неожиданном месте, отобранным или снятым с трупов оружием. Непременно упомяну их в письме к старейшинам.

— Кеннет аф Крейг, — промолвила Аранта, улыбаясь. — Юноша, выигравший лейтенантскую цепочку, помните? Что с ним? Он жив?

— Не помню его, — сдвинув брови, признался сэр Эверард. — Аф Крейг, говорите? Я знаю Крейга аф Конихана, это, верно, сын его. Кровь хорошая.

— А почему вы сказали, что хотели взглянуть на меня? Какой такой интерес я для вас представляю?

Сэр Эверард долго смотрел на нее, так долго, что она уверилась, будто дерзость ее перешла все границы и что он не подумает отвечать на ее вопросы. Много чести. Милорд де Камбри, видимо, размышлял о том же, потому что спустя некоторое время усмехнулся в усы.

— Вы сегодня заслужили честные ответы, не так ли, миледи Красная Ведьма. Хотя испытали бы некоторые затруднения, когда взялись бы доказывать свои права. Я полагаю, вы беспредельно преданны Рэндаллу, потому что лишь его королевская воля отделяет вас от костра. Но вы могущественны настолько, что не в состоянии это скрыть. Такой силой обладать… непозволительно. Ваш вклад в победу огромен… Нельзя оставлять в живых человека… женщину, способную выигрывать битвы и повергать государей одним усилием воли. Так думают многие. Учтите это. И еще я желал бы знать, можно ли применить магию к существу, уже обладающему магией, и какую он при этом использовал картинку.

— Вы считаете, — несколько опешив, переспросила Аранта, — Рэндалл применил ко мне магию?

— Можете гордиться. Вы стали единственной женщиной, на которую он согласился потратиться. Он, стало быть, счел, что дело того стоит. Дитя мое, я знаю его с детства. Я ни с чем не спутаю этот охватывающий его пламень, от которого мороз по коже, когда он швыряет себя в костер волшебства. К вам, несомненно, применена магия, причем применена очень… сильно, практически бездумно, из баллисты по воробьям. Как это сделал бы ребенок. Я видел, как он творит заклятие верности, самоубийственной преданности, послушания, искренности, дружбы. — Он вздохнул. — У меня есть основания полагать, что в вашем случае он воспользовался картинкой взаимной любви.

Аранта потупилась.

«У меня — тоже».

— Но вы учтите, все думают, будто это сделали вы. «Убить за ненадобностью, сэр Эверард? Ну что вы! — Есть способ лучше».

— Ягге Сверренсен? Нет, и не уговаривайте, я не стану ничего ждать! К тому же Констанца не станет вечно ждать с распахнутыми воротами. Аранта, радость моя, ступай вперед, погляди на Ягге и составь свое мнение. Кстати, пригляди, не надо ли ему чего.

Восстановивший силы Рэндалл уже вновь светился и размазывался по краям и бурно протестовал, когда на него накладывали слишком, по его мнению, много бинтов. Пластырь на лоб и минимальная повязка на руку — все. «Вам волю дай, вы меня и поверх глаз забинтуете, и по рукам-ногам». Кровь еще слабо сочилась, пятная полотно, но сквозь черный шелковый платок, поддерживающий руку на весу, этого вовсе не было видно. Экстравертная составляющая Рэндалла вовсю бравировала своим самочувствием.

Аранта вошла в палатку, со всех сторон оцепленную вооруженной стражей, где держали Ягге Сверренсена, и только тут увидела, что это значит.

Из мебели там был лишь тяжелый деревянный стол, широкая доска, взгроможденная на козлы. На доске распростертый, прикованный цепями по рукам и ногам, за шею и поперек груди, лежал беловолосый человек огромного роста. Он был связан так надежно, что даже головы не мог повернуть. Лицо его показалось Аранте неестественно красным, но через секунду она догадалась, что это всего лишь северный загар, умноженный кровью, прилившей к голове от неудобной позы,

— Девочка, — сказал он, — отойди. Это единственное место, куда я могу плюнуть.

Ошарашенная, она попятилась. Еще секунду она была с ним наедине, а потом палатка как-то вдруг разом наполнилась народом. Стремительно раздвигая плечом толпу, ворвался Рэндалл.

— О, — насмешливо поприветствовал его Ягге, — я дождался чести. Все-таки тебя зацепили. Жаль, не насмерть. Меня там не было.

— А уж мне-то как жалко, что это не ты там был, — плотоядно ухмыльнулся в ответ Рэндалл., — Не было бы вопросов, что теперь с тобой делать.

— Разве тут могут быть два мнения? Поспеши себя обезопасить.

— Именно это я и собираюсь сделать. Освободите его. Я сказал! Так, все вон, кроме Аранты. Эй, и принесите два стула!

Рэндалл не глядя опустился в одно кресло, Ягге, покряхтывая и еле шевелясь от долгой неподвижности, плюхнулся в другое, жалобно скрипнувшее под его немалым весом. На его фоне Рэндалл выглядел подростком. «Экземпляр великолепный», — отстраненно подумала Аранта. Воздух в палатке, казалось, накалился и потрескивал от переполнявшей его магии. Адъютант принес пиво и испарился.

— Я не могу тобою пренебречь, — сказал Рэндалл, сдувая пену. — Брогау — никто. Его обязательства — прах. А тебя я хочу заполучить себе.

Белоголовый великан рассмеялся ему в лицо.

— Многим бы хотелось. У меня с королем, — он подчеркнул это слово, — контракт. Он мне платит, — снова подчеркнуто, — деньги. Ты вряд ли можешь себе представить, какие деньги. Я не подвожу того, кто платит, а моя жизнь их вполне стоит. У меня — репутация.

— Очень хорошо, — с серьезным видом кивнул Рэндалл. — Виновен ли я в смерти кого-то из твоих близких? Не погиб ли в одном из сражений твой сын? Не лишилась ли чести в одном из взятых городов твоя дочь?

— Мои дети слишком малы, чтобы быть замешанными в мои дела. К тому же…

— К тому же они далеко на Островах, в неприступных замках, не так ли? Очень хорошо, — повторил Рэндалл, — потому что я перечислил единственное, что не искупается деньгами. Сейчас я вызову писца, и он напишет Брогау письмо, в котором ты выразишь сожаление, что физически не способен более исполнять при нем обязанности коннетабля. Естественно, ведь ты в плену. В связи с этим обстоятельством, произошедшим, несомненно, по твоей собственной вине — раз ты попался, — ты возвращаешь ему неустойку… плюс полную стоимость своего контракта.

— Мальчик, на это можно построить город!

— …в связи с чем считаешь себя свободным и вправе заключать новые контракты. И учти, я мог бы отправить это письмо и деньги без твоей подписи и задолго до того, как ты оказался у меня на столе, приготовленным для разделки.

— Если бы ты это сделал, я бы тебя убил! — взревел Ягге Сверренсен.

— Верю… что попытался бы. Я тоже не люблю, когда меня недооценивают. Брогау одного возраста с тобой, к тому же уроженец той же земли. Вы принадлежите к одному кругу. Понятно, что вы держитесь друг друга. Я также полагаю, что он хороший король. Мне тоже/надоело каждым шагом доказывать, что я лучше. А если ты откажешься, то я позабочусь довести до общественности нашу с тобой беседу. Кому нужен кондотьер, которому принципы мешают делать дело?

Он поднялся, жестом велев Аранте следовать за собой, и оставил Ягге размышлять, как и где его обвели вокруг пальца.

— Он мой?

— Абсолютно, — подтвердила Аранта. — Каменщиком клянусь, он ничего не заметил и в самом себе ищет брешь, куда проникли твои слова и обещания.

У Рэндалла было много дел: лагерь спешно сворачивался, армия готовилась к торжественному вступлению в павшую столицу. Солдаты начищались до блеска, конники купали лошадей. В госпитале, куда Аранта заглянула для очистки совести, Грасе замахал на нее руками, чтобы шла куда вздумается и не путалась под ногами.

— В столице, — повторял он уже не в первый раз, как молитву, — будут помещения, будут доктора, будут свободные руки. Там будем все толком лечить, кто, прости господи, не помер еще. Иди, не мешай, у тебя, наверное, свои, другие дела есть.

Триумфальное шествие по улицам Констанцы для мероприятия, проводимого столь спонтанно, было великолепно и превзошло все самые нескромные ожидания. Ветра было в самый раз достаточно, чтобы развевать черные стяги Баккара и при этом не сносить с дворянских голов украшенные перьями береты и шляпы. Начищенная песком упряжь позванивала в такт; казалось, даже кони ступали в ногу, должно быть, озадаченные тем, что впервые за несколько дней их не гонят невесть куда и сломя голову, а, наоборот, сдерживают их природный пыл. Пехотинцы предпочли терпеть тяжесть и жар, но шли триумфальным маршем, не снимая сверкающих кольчуг, заклепанных кожанов и касок. В голубом небе над головой Аранты реяли флажки копий. Кто-то догадался раскачать колокола, и над городом символом благой вести взмыли белые голуби. Она была в красном с головы до ног, и Рэндалл велел ей сесть на белую кобылу, как бы указывая народу, кто именно взял для него Констанцу. Правда, мало кто разбирался во всей этой военной геральдике и атрибутике, особенно теперь, когда все Рутгеровы разграничительные уложения о цветах и сословиях смешивались под влиянием социальных катаклизмов, и полевая подруга вступала в город стремя в стремя с королем, без зазрения совести присвоив себе цвета, допустимые лишь для королевы. Ту часть войска, которую не удалось привести в парадный вид, хлам, могущий оказаться полезным, тяжелораненых и госпитальное имущество ввозили другими воротами, без постороннего внимания и излишней шумихи, размещая все это в пустых торговых пакгаузах и общественных амбарах, еще не заполненных урожаем нового года.

Народу на улицах толпилось видимо-невидимо, и солдат буквально осыпали цветами. Сей приятный феномен со стороны людей, которым в общем-то все равно, в чей карман платить налоги, объяснялся в глазах Аранты следующими причинами. Во-первых, люди были искренне рады, что избежали штурма со всеми его грабежом, насилием и мародерством. За это им, собственно, следовало благодарить прежнего короля, но он к тому времени был уже далеко, и ностальгии по Скупому Рыцарю никто пока не испытывал. Однако, что удивило Аранту, никто не сказал ему вослед ни одного дурного слова. Второй причиной были искреннее обаяние и красота Рэндалла, навлекавшие на него цветочный дождь из прекрасных рук. Он ведь к тому же был слегка бледен и щеголял настоящей боевой раной. А в-третьих, народ просто любит разнообразие. В жизни так мало развлечений, она полна серого, утомительного, однообразного труда, и смена королей, королевские свадьбы, родины, крестины, похороны, все, что так широко отмечается и так красочно обставляется, обращается во всенародное гулянье и повод праведно напиться. Поэтому из окружающей государя многоликой толпы от души кричали: «Ура!» и «Многая лета!», а заодно славили милорда де Камбри и Красную Ведьму, последнюю, правда, осторожнее.

Аранта первой почуяла неладное, да что там — притаившуюся в толпе беду, словно гигантская пасть разинулась на нее до неба, готовая откусить полземли примерно там, где она сама стояла. Чувство неправильности всего происходящего, острое, как кость в боку. Как будто звуки обрели вес, а запахи — цвет, причем среди них преобладал ядовитый лимонно-зеленый, и вот-вот должно было приключиться что-то очень плохое. Она тревожно завертела головой, отыскивая лик беды среди тысяч людских глаз и сожалея, что, едучи в дамском седле, невозможно привстать на стременах, чтобы бросить взгляд поверху. Она могла обозревать только свой левый бок. Справа затмевающей солнце башней возвышался Рэндалл.

Наверное, если бы она ехала по ту его руку, а не по эту, то сделала бы то же самое, что исхитрился сделать сэр Эверард, взгромоздившийся верхом только ради исключительного случая. Обычно он следовал за армией в соответствующей возрасту мягкой коляске. На какой-то миг она даже всерьез думала, что ему повезло и что это она должна была сделать. Для того и требовалось только не думая всадить каблуки в конские бока. В следующее мгновение Рэндалл осадил заржавшего коня, раздался его голос, приказывающий остановиться. Знаменосец впереди недоуменно оглянулся, раздвоенные концы штандарта мазнули Аранту по лицу; задние, еще ничего не поняв, напирали, шествие скомкалось. Плотно прижав своего коня боком к смирной лошадке милорда де Камбри, король держал сэра Эверарда в объятиях, не позволяя тому грянуться оземь на городской булыжник с высоты конской спины.

— Аранта, быстрее!

Одну секунду ей мучительно хотелось, чтобы ее первоначальные чувства ее обманули. Что у старика от предгрозовой духоты, жары, суматохи и волнений грандиозных битв отказало его апоплексическое сердце. Однако де Камбри был бел, а не красен, и из его правого бока, опровергая все построения, приводимые рассудком в свою защиту, почти скрытая складками парадной одежды, торчала черная рукоять метательного ножа.

Пока де Камбри хлопотливо снимали с лошади, укладывая на разостланный посреди мостовой плащ, пока передовой отряд дворянской конницы, следовавший в шествии сразу за королем, теснил толпу назад, Рэндалл свирепо оглядывался. Нож предназначался ему, на этот счет ни у кого не возникало ни малейших сомнений. Де Камбри, должно быть, увидел его уже в полете или в замахе, когда нет времени не только на мысли о верности, но и на предупреждающий крик.

В этом месте в широкую, заполненную народом главную улицу вливался горбатый переулок, также до отказа заполненный желающими лицезреть проезжающего короля. Дома в нем из-за дороговизны столичной земли построены были вплотную, верхние их этажи нависали над нижними и почти смыкались. Из каждого окна в немыслимом количестве торчали зеваки. Рэндаллу показалось, он помнит эту улочку — или другую, в точности на нее похожую, со времен погребального шествия своего отца. Перебраться с этой улочки на другую, минуя устье, убийца не мог, разве что по крышам, но вот теоретически метнуть отсюда нож мог любой, включая детей, женщин и парализованных стариков в креслах у окон.

— Всех, — не разжимая губ, бросил он, подбородком указав на улочку. — Каждого.

Его тренированная гвардия врезалась в плотно стоящую толпу, как нож в стариковскую печень, оттесняя со своего пути всех, кто заведомо стоял вне траектории полета, а прочих охватывая веревочным кольцом. Лучники, прищурившись и играя желваками, стянув губы в ниточку, держали под прицелом разряженных людей. Глухо, неразборчиво возражали мужчины, истошно визжали женщины, в голос ревели дети. Те, кто остался вне подозрений, громко одобряли короля.

— Аранта, нам придется поработать, — сказал Рэндалл, стоя так, словно вовсе не боялся нового ножа. — Ты умеешь добиваться правды?

Он опустился на колени возле того, кого сам больше чем полжизни назад избрал себе опекуном и наставником — и никогда не жалел об этом.

— Кто? — только спросил он.

Изо рта сэра Эверарда тянулась полоса кровавой слюны. Аранта стояла рядом и изо всех сил делала то, что должна была делать. Не ее вина, что не получалось — ей на него даже глядеть было больно. Рэндалл пылал, охваченный магией. Даже на поле под Констанцей она не видела его таким.

— Я, — выдохнул милорд де Камбри, — думал… надеялся… что он не бросит.

И закрыл глаза. Совсем. Сам. Все, кто стоял вокруг него, видели слишком много смертей, чтобы ошибиться. Рэндалл поднял голову, все еще оставаясь на коленях.

— Женщин, детей, стариков — отпустить. Оставить мужчин в возрасте от семнадцати до тридцати. Я… знаю, кто это сделал.

Огонь внутри него как будто разом сменился пеплом, но там, под пеплом, остывала сталь.

— Это сделал ты, — утвердительно сказал он юноше, одетому как скромный дворянин, в темно-синее, и остриженному под шлем. Качество стрижки было слишком хорошим по сравнению с качеством костюма, и оттого паренек выглядел переодетым, глаз Аранты непременно зацепился бы за него, но Рэндалл, совершенно очевидно, опознал его не по волосам. Слишком отчетливо врезались в его память фамильные черты этого лица, эти длинные узкие челюсти и низкие тонкие брови.

— Ты хоть понимаешь, что сделал, ничтожество? Юноша норовисто, как конек, вскинул голову. Кем-кем, а ничтожеством он, очевидно, себя не считал. Не научили: «Аз есть червь» по церквам читали не про таких. Он даже еще не понял, что жизнь его кончилась.

— Я метил в тебя.

— Ты убил собственного деда. Какое слово для тебя подобрать?

— Он мне не дед. Он лишил нас права ему наследовать. Весть кругами, по головам расходилась среди зевак, рождая возмущенный гул и неизбежное любопытство. Те, кто видел, как это случилось, считали себя вправе знать, чем все закончится. Творя дознание и суд прямо на улице, прямо над телом, Рэндалл должен был действовать в русле устремлений толпы, каковы бы ни были охватившие его чувства.

— Ты — сын Леоноры де Камбри и Гайберна Брогау от первого брака. От твоей руки погиб человек, которого я чтил, как отца. Один из немногих, кого я любил. Тот, благодаря кому ты вообще ходишь по земле. Подумай, если тебя научили судить себя, и скажи, чего ты достоин.

«Смерти», — твердо сказала бы Аранта, когда бы мальчишка не был… мальчишкой. Нельзя позволять безнаказанно убивать на улицах твоих соратников. Но… как отчаянно неудачно было бы омрачить казнью первый день своего правления.

— Лучше бы тебе вместе с отцом уйти в Эстензе, — устало промолвил Рэндалл. — У тебя девушка есть?

Парень вздрогнул всем телом, словно клеймимый бычок, так что Аранта безошибочно определила — да, есть. Может, он из-за нее и остался. Ну что ж, неизвестно, большое ли счастье — такой дурак.

— Ты больше ее не увидишь, — ровно сказал Рэндалл. — Не будь ты сыном Леоноры, я бы тебя лошадьми разорвал. Скажи спасибо, у меня не поднимется рука на его кровь. Он бы мне не простил, а с его желаниями я считался. В Башню, — отрывисто приказал он, единым движением поднимаясь с колен. — Навечно. На самый верх, в камеру, где в окошко видно лишь небо. Без права свиданий, без единого человеческого лица. Чернил, бумаги не давать, чтобы не вздумал стихами коротать бесконечное время.

Окружавшая его толпа единогласно вознесла хвалу его мудрости и великодушию и передала ее дальше. Рэндалл глазами встретился с Арантой. «Разве я великодушен? — безмолвно спросил он. — Для себя я выбрал бы смерть, это точно. Все эти люди, должно быть, сошли с ума».

«Нет. Просто они хотят любить тебя. Поэтому во всем, что бы ты ни сделал, они увидят высший смысл и справедливость. И воздадут тебе хвалу». И конечно, она не стала говорить ему о том, что он опять накрыл толпу непроницаемым одеялом своего волшебства. Это само собой разумелось.

— Пойдем, — сказал он вслух. — Надо отвезти его к Грасе. Мы не задержимся здесь надолго. Я плачу слишком дорого. За эти деньги я хочу еще и Эстензе.

Операционную и штаб лазарета, где обосновался Грасе, разместили в подвальных помещениях женского монастыря, посвященного, естественно, милосердной покровительнице страждущих и болящих святой Йоле. Мужчины сюда не допускались, однако санитары и раненые, видимо, по этому разряду не проходили. Во всяком случае, пока Рэндалл с Арантой шли под низкими закругленными сводами бесконечных подвалов, находиться в которых по нынешней нестерпимой зловонной жаре было истинным, хотя и временным, наслаждением, им на каждом шагу попадались женщины в бесформенных бордовых рясах и белых чепцах, довольно-таки бестолково, на взгляд опытной Аранты, суетящиеся вокруг раненых. Безгрешные девы в прошлом явно имели очень мало дела с насущными проблемами болящих, особенно неходячих. Насколько она успела заметить, их вклад ограничивался тем, чтобы сидеть рядом, вовремя менять влажный компресс и возносить молитвы во здравие, а после — за упокой. Мысленно Аранта горячо посочувствовала Грасе: хирург, имевший беспрецедентный опыт операций в полевых условиях, оперировавший где и когда угодно, а главное, быстро, привык, что ему помогают умелые и сноровистые руки. Эхо причудливо играло звуками их шагов, в узких оконцах под потолком мелькали прохожие — мужские ноги и женские юбки. Когда бы враги обложили Констанцу осадой, сюда свезли бы съестные припасы со всего города. На серых стенах местами проступала соль, похожая на иней. Рэндалл казался Аранте более убитым, чем выглядел.

Грасе они застали за непривычным занятием — он пререкался с пациентом. Монашенки-санитарки, видимо, не приученные бояться и почитать главврача, как это делали фельдшерицы в поле, столпились поодаль, шушукаясь и бросая частью сочувствующие, частью просто любопытные взгляды. Грасе, видимо, знать не знал, что с ними делать. Они ему не подчинялись, его «собственные» девчонки были все в отпусках. Он заметно оживился, увидев Аранту.

— …я говорю вам, рана грязная, и если не отнять, через две недели вы умрете в страшных мучениях!

— Да уж лучше умру!

Как привычна была эта сцена. И даже дюжие молодцы стояли наготове, чтобы отнести брыкающегося пациента в отведенную для кровавых дел келью. Вот только не думала Аранта, что придется еще увидеть подобное после победы. Да и сам Грасе, видно, приблизился к своему пределу. Проблема видимо, состояла в том, что сообразительный больной догадался вцепиться здоровой рукой в каменную лавку, вытесанную заодно с полом. Он на ней лежал.

— Чтобы сдвинуть меня с места, вам придется отрезать мне и вторую руку.

— Если вы будете упорствовать, я волью вам в глотку бутылку водки… через бычью кишку и сделаю с вами все, что диктует мне мой медицинский долг.

— Засуньте себе эту кишку в… вместе со своим медицинским долгом. Разве я лавочник, который и одной рукой свои монеты сосчитает? Я лучник. Я одной рукой тетиву не натяну. Так что оставьте меня в покое, Грасе, это моя рука.

— Государь, — резко сказал мэтр Грасе, — утихомирьте вашего офицера. Он не позволяет мне выполнить мой долг и деморализует моих подчиненных и остальных больных, которым предстоят операции.

Кажется, это был единственный на памяти Аранты случай, когда Грасе обращался за помощью.

— Парень прав, — огрызнулся Рэндалл. — Это его рука и его жизнь, вы не находите?

— Это уже не рука, — возразил главврач.

Предмет спора лежал на груди хозяина, завернутый в грязную, пропитанную кровью тряпку, к которой неудержимо влекло всех мух Констанцы.

— Размозжена конским копытом, — сухо констатировал Грасе. Ей показалось или она действительно услышала в его голосе боль? — Я смотрел, там нет ни единой целой кости. Можно подавать на рагу. Рана загрязнена и гниет, что немудрено на этакой жаре. У парня жар. Самое позднее завтра к вечеру он потеряет сознание, и я не могу ждать, пока он прекратит сопротивляться. У меня других, во-первых, полно. А во-вторых, уже поздно будет.

«…за гусиные серые перья». Господи, пресвятая Йола, за что такая боль?

Безобразный сверток сырого мяса вместо руки, грязная рубаха, надетая, должно быть, вчера в бой. Волосы светлые, как ковыль, и пятна лихорадки на белых щеках. Кеннет аф Крейг. Почему-то вспомнилось, как еще вчера она спрашивала о нем сэра Эверарда. И тот тоже сегодня мертв, безмолвно ужаснулась она и себя не помня села на край скамьи. Кони. Кони, оскальзывающиеся с берега в быструю и бурную реку. Конские головы над зелено-бурой водой. Кони, выбирающиеся на пустынный песчаный пляж, еще нетвердо стоящие на ногах. Мальчишки, которые не могут разить врага с конской спины, в то время как лошадям серпами рубят тонкие ноги, но тем не менее способные оценить свой шанс в виду спин вражеского арьергарда. Неужели ей об этом только рассказали? Разве она не видела собственными глазами всадников, возникающих из пыли, свесившись на правый бок, словно перекошенных весом длинного гнутого кавалерийского меча с утяжеленным острием, которое будто само увлекает в рубящий удар руку с чуть вывернутым, напряженным запястьем? Должно быть, убили под ним коня, должно быть, рухнул в пыль, придавленный, и лава, горячая конская лава прокатилась поверху.

— Кеннет, — ласково сказала она, — надо. Это — жизнь. И жизнь на этом не кончаемся.

— Каким образом? — сердито спросил он. — На что я годен без руки? В нашем клане нет калек.

— Убиваете вы их, что ли?

— Мы им… не мешаем.

В глазах его и тени бреда не было. Рыбу из потока выдергивают, чтобы положить ее на сковороду. Птица, отставшая от стаи, не живет. Мальчик хочет умереть, потому что не умеет жить вне косяка. Ну что ж. Научится. Человек — не рыба. И не птица, хотя последнего жаль.

— Да прав он, Арранта! — Рэндалл так раскатил во рту ее имя, что она уступила бы ему во всем. Всегда. Но не в этот раз.

— Нет, он не прав. Есть много ремесел, которыми можно овладеть. Есть множество вещей, в которых можно найти смысл жизни. И есть король, — она бросила на Рэндалла быстрый взгляд, чтобы не вздумал ей возражать, — который, с какой стороны ни глянь, кое-чем тебе обязан. Ты имеешь право на пенсию, можешь жениться…

Она оборвалась, потому что Рэндалл с равнодушным и полностью отсутствующим видом мысленно послал ей картинку: абсолютную величину валового национального продукта, сумму налогов с него за вычетом потерь, нанесенных войной, и государственных долгов, подлежащих уплате в ближайшие сроки, число обезручевших, обезножевших и обезглазевших у него на службе, и что получится, если поделить то на это. Он слишком любил свои цифры и слишком полагался на них. Поэтому она оставила его без ответа, тем же способом адресуясь к Кеннету. Рэндалл прочитает послание, если удосужится взглянуть. Если он считает возможным навязывать толпе свое видение, почему бы ей не спасти человека, навязав ему свое.

Монах. Полковой писарь. Адъютант. Э-э… да хоть бы и лавочник! В любой из этих ипостасей есть жизнь, бесконечно дорогая ей со всеми ее вкусами, запахами, звуками. По тому, как очумело закрутил головой Кеннет, она догадалась, что он получил послание и гадает, откуда оно взялось и почему лишает его воли сопротивляться.

— Ты, может, не поняла? — переспросил Рэндалл. — Он не башмачник. Он воин. Конный лучник. Он не может быть никем иным. Он видит мир на острие стрелы либо под копытами коня. Любой труд, говоришь, почетен? Ничуть не бывало. Побыв лекаркой, в шлюхи не пойдешь. Умрешь скорее.

— Не умру, — сказала она, глядя ему в глаза. — Найду способ выжить.

И врезала по Рэндаллу от души картинкой, где тот швырял в погребальный костер де Камбри игрушечного оловянного солдатика, не имеющего понятия ни о таинствах жизни, ни о ритуалах смерти. Кен, кажется, не понял, но его это и не касалось. Они оба будут виновны, если его рассудок разорвется в мелкую мозаику, по очереди бомбардируемый сражающимися за него силами, где каждый норовил подчинить его себе. Губы Рэндалла побелели от гнева.

— Ладно, — сказал он. — Вздумала потягаться со мною моим оружием? Много ты понимаешь. А вот этого не хочешь? Не более чем через год…

Она увидела грязного оборванца, отирающегося по кабакам, откуда его гнали, потому что всех достали его истории о том, как он потерял руку за короля, которые он готов был повторять еще и еще всего лишь за кружку дешевого вина. Врет он все, бросали в его сгорбленную от унижения спину. Ворюга он ловленый и для острастки на руку усеченный. Голод. Презрение. Вонючие подворотни, ночлежки с хозяевами-мордоворотами. Отвратительные больные самки. Даже если бы это могло быть не так, теперь, благодаря могучей магии, это не могло быть никак иначе. И глядя на спокойное, суровое и очистившееся в своей решимости лицо Кеннета, она поняла, на чем базируется его яростный протест. Он знал, чего не хочет. Своими жалкими потугами она пыталась превозмочь очевидное.

— Когда бы профессия не обязывала меня спасать жизнь без оглядки на любые аргументы, ценою любых страданий, во имя всех, кто хорошо делает свое дело, от миссионеров до палачей, во имя дела, которое должно быть сделано, я сам бы как мужчина… Что я такое говорю?! Резать, и резать немедленно! — взвизгнул Грасе, не договорив свое стыдливое признание.

Что-то холодное и мокрое упало в ее декольте. Оказалось — слеза. Аранта сроду не плакала, а потому изумилась.

Считая, видимо, что голосование проведено и выиграно Рэндалл вынул из ножен на поясе посеребренный мизерикорд, как будто в самом деле исполнял долг короля перед солдатом, и возложил его Кеннету на грудь. Из рук короля. С его пояса. Какая честь! Мальчишка потянулся взглядом, как жаждущий к воде, когда мимо глаз его протекла узкая полоса абсолютно драгоценной стали с вытравленным на ней цветочным узором, и сердце его переполнилось.

— Я верил, что вы не оставите меня, государь. Пенсия — тьфу!

Аранта успела раньше. Кеннету надо было еще нашарить рукоятку и сжать на ней пальцы. К тому же, очарованный, он не торопился. Он, может, еще и прослезиться собирался напоследок. Она вырвала «орудие милосердия» буквально у него из рук.

Рэндалл поглядел на нее с интересом, Грасе — как будто она приняла на себя грех с его совести, Кеннет… нет, на Кеннета ей лучше было не смотреть.

Рэндалл сильнее ее, пусть так. Он многократно опытнее. И он шутя сомнет и отбросит ее подростковую магию. Однако она точно знает, когда она права. И она не боится того, чего, как правило, боятся такие большие, важные и сильные мужчины. Их страхи для нее — смешные и нелепые химеры. Никто при ней больше не умрет, как бы красиво это ни было обставлено. Она возьмет ответственность на себя.

— Кинжал из рук короля, — произнесла она тоном, который только Рэндалл догадался бы определить как издевательский. — Легкая и светлая смерть из рук короля. Драгоценный подарок и высокая честь. Ты уже не можешь умереть иначе, Кеннет аф Крейг, иначе ты оскорбишь честь, оказанную тебе королем. Верно я говорю?

Он завороженно кивнул, так обманчиво сладок был ее голос. Таковы в принципе большинство из ритуалов этого рода. Когда японский император посылает своему придворному шелковый шнурок, тот обязан удавиться именно на нем, а не на пояске от халата и не на чулке любовницы, хотя, как казалось бы, в деле важен результат. Аранта не подозревала о существовании Японии, но если бы она не была психологом, то не была бы и магичкой.

— Тогда я забираю себе этот нож вместе с заключенной в нем жизнью. Ты мой. Я беру на себя все, что с тобою будет сейчас и впредь. Вот так. Вот сюда.

Улыбаясь так, словно все это было детской игрой в «а ну-ка, отними», она погрузила кинжал в свое вызывающе низкое для столь раннего часа декольте. Она не могла рассчитывать совершенно точно, но угадала правильно: абсолютный девственник, Кеннет отвел глаза практически сразу, как острие коснулось ложбинки, и не посмел бы к ней притронуться, даже если бы мог встать и даже если бы она не была женщиной его короля. Хотя, судя по выражению лица, его воображение послушно следовало за острием на всем его пути… Ну так она и адресовалась к его воображению. Рэндалл вытряхнул бы из нее кинжал, да попутно и самое ее из платья одним движением брови, но на то он и Рэндалл. С острым лезвием на голой коже она чувствовала себя более чем неуютно. Придется, однако, приглядеть, чтобы на виду эта штука не валялась.

— Баба не будет решать за меня! — воскликнул Кеннет, опомнившись, и потянулся следом. Покраснев, в полном смятении остановил движение руки.

— Эта баба, — обиделась Аранта, — еще много чего много за кого намерена решать. Доктор Грасе, в операционную!

— Если бы ты знала, как я тебя ненавижу! — вспыхнул он.

— Никогда этого не узнаю, — отвечала Аранта с кажущимся спокойствием. — Я не умею ни читать твои мысли, ни чувствовать твою боль.

— А мою? — вполголоса спросил Рэндалл. — Я имею в виду, когда ты меня штопала?

— Твою могу. Но не особенно.

— Я сам ее чувствовал… не особенно. Как будто ее поделили пополам. Ну и что ты с ним собираешься делать? Он вроде не кудрявый паж, да и на болонку не слишком похож.

— Возьму его к себе в секретари. Нож за корсажем лежал неудобно, и двигаться приходилось осторожно, опасаясь пораниться.

— В… я не ослышался? Зачем тебе секретарь? Ты думаешь, Кеннет аф Крейг, в точности как его уважаемый отец Крейг аф Конихан, способен прочитать что-то кроме конских какашек на дороге?

— Вот и выучимся вместе. Надо ж чем-то заняться по мирной поре.

— Ну, не рассчитывай особенно. Ты мне еще понадобишься. Однако скажи-ка мне, как это получилось, что ты поперла против меня?

— Ты был не прав, — просто сказала она.

— Ну и что?

— Ничего особенного, кроме того, что от нас зависела жизнь твоего офицера. Твоего доблестного офицера, между прочим. И было абсолютно не важно, чтобы он знал, какие у тебя мрачные и величественные мысли по этому поводу.

— Ну и что?! — возразил он с возрастающим нетерпением.

Она остановилась посреди зала, уронив руки.

— Это уже слишком, ты не находишь?

— Нахожу, — медленно согласился Рэндалл. — Это действительно слишком — с твоей стороны. Если ты приглядела его себе, чтобы с его помощью избавиться от волшебства, когда оно начнет тебя тяготить, и укрыться в шкуре частного лица, то запомни — я собираюсь сделать это сам. Тогда, когда сочту нужным.

И, не давая ей слова вставить, развернулся на каблуках и стремительно вышел за дверь. Такого бесплатного развлечения монашки, должно быть, сроду не видали.

— Значит, — обращаясь к двери, съехидничала Аранта, — до Эстензе я могу не беспокоиться? Там ведь битва предстоит, не так ли. На Венону Сариану дверью хлопай, хренов победитель… бури в стакане!

Она чувствовала себя холодной и абсолютно спокойной, когда Грасе выглянул из операционной.

— Может быть, миледи окажет честь ассистировать мне? Мне нужен кто-то… с вашим даром обезболивания,

Слезы пришли позже и текли по ее неподвижному лицу, так что даже Грасе недоуменно оглядывался.

— Да что с вами, в конце концов? Что вы такое делаете, от чего только хуже? Нарочно пациента мучаете? Наконец она сдалась.

— Попробуйте все-таки с водкой. Я… я не могу! Если бы рядом оказалась стена, Аранта не успокоилась бы, пока не разбила бы кулаки о равнодушный камень. Она любила человека, который ей не нравился. Кто ты такой, Кеннет аф Крейг, чтобы поссорить меня с богом?

Рэндалл стоял с другой стороны двери, успокаивая дыхание и смиряя неожиданный приступ злобы. Приревновать к практически безымянному мальчишке было глупо. Скорее следовало озаботиться влиянием, оказываемым на нее Грасе. Рэндаллу следовало бы помнить, что налагаемое заклятием Условие, как всякий запретный плод, станет лишь подогревать интерес Аранты к мужчинам, попадающимся ей на жизненном пути. Магия действует гораздо сильнее, когда балансируешь на лезвии бритвы, пьянеешь от искушения на самом острие иглы. Он никогда не чувствовал себя могущественнее, чем в тот момент, когда, опьяненный адреналином, мог потерять все. Логично было бы предположить, что и ее механизмы действуют схожим образом. Проклятие. Все их отношения с самого начала были построены таким образом, чтобы она всегда и во всем держала его сторону. То, что она выступит против и шутя, да еще с помощью корсажа, обыграет его… выключит питавшую его силы магию, ориентированную на победу, не оставив от нее и на донышке блюдца, не укладывалось в голове. Должно быть, философски признался он самому себе, это случилось потому, что он любил ее. И еще потому, что осталось слишком мало людей, без которых он не мог обходиться. С горестным сожалением он вдруг осознал, что с сегодняшнего дня может обходиться без Эверарда де Камбри.