"Рабыня благородных кровей" - читать интересную книгу автора (Шкатула Лариса)

Глава семнадцатая. Столь долгое возвращение

Тревожно было на душе у Прозоры. Она понимала, что князь Всеволод приехал к ней, как к гадалке, не потому, что не знал, как жить дальше, а потому, что надеялся на её знания, которые помогли бы ему подняться над людскими законами.

В самом деле, так ли уж надо ему жениться и продолжать род, если Всеволод уверен, что никого в жизни он не сможет любить так, как свою незабываемую Настюшку.

Может ли он жениться на другой женщине, если неизвестно, жива ли его первая жена?

Погадать-то князю Прозора сможет. И ответить на все его вопросы тоже. А вот как быть ей самой? Пожалуй, впервые ей придется гадать на свою собственную жизнь. Вчера она попробовала, и что вышло? Меньше двух лет пройдет, а в её жизни появятся двое детей — мальчик и девочка, причем Прозора точно знала, что дети — не её кровь…

С чем приехал к ней Лоза? Вряд ли только князя сопроводить. Чуяла Прозора — по её душу!

Как ни привыкла она жить одна, никого не боясь, — ничего страшнее того, что с нею когда-то произошло быть не может — а понимала, если потребует муж, чтобы она к нему вернулась — люди силой приведут.

Тогда зачем было ей столько лет от него таиться? Разве вдруг опостылел он ей? Или винила его в том страшном несчастии? Нет!

Казнила себя за то, что детей в подпол угнала, как оказалось — на верную погибель? Так и у других людей дети погибли смертью куда более мучительной.

А может, просто жила вдали от всех, чтобы не напоминали ей о пережитом? "Не права ты, Софья", — говорила она себе, а переступить через себя все не могла.

Вот тебе и сильная женщина Прозора! Что же это получается: чужую беду руками разведу, а своей ума не найду?

Да и думать уже некогда было. Всадники спешились и шли гурьбой к её избе. Ничего не оставалось, как выйти им навстречу. Поклонилась гостям в пояс, позвала в избу и по решительному виду Лозы поняла, что он от своего не отступится.

— Надумал, княже, на свою жизнь погадать? — спросила она просто так, предвидя ответ.

— Сказывают, лучше тебя окрест никто не гадает.

— Вы, я вижу, торопитесь? — поинтересовалась Прозора.

— Нарочно крюк сделали, чтобы к тебе заехать, — пояснил Всеволод и кивнул на Лозу. — Везу показывать своему дворянину дареную землю. Село Холмы знаешь?

— Как не знать! Хорошее село, справное.

— Плохого не держим! — шутя покрутил усы князь.

— Выходит, праздник у тебя ноне, конюший? — внешне безразлично спросила она и с неизвестно откуда взявшейся ревностью подумала: "И молодицы в Холмах справные. Я знаю одну вдову. Так хороша, глаз не оторвать! И ребятишек рожать ещё сможет. Даниил-то хоть и седой весь, а вот плечи расправил, помолодел будто. Еще жених хоть куда!"

— Теперь он не конюший, а владетель земли, челяди немалой. Завидный жених.

Князь лукаво подмигнул Прозоре, но она сделала вид, что подмигивания его не поняла.

— Ты, княже, хочешь, чтобы я тебе при людях гадала? — спросила она как о деле куда более важном.

— Княжеские тайны пусть будут лишь княжескими! — усмехнулся Всеволод. — У тебя, я заметил, под дубом добрая скамья. Там мои люди и подождут.

Все, сопровождавшие князя, вышли во двор. Лоза себя ничем при других не выдал. Даже в сторону знахарки не поглядел. Что же это делается?!

Она решила пока ни о чем таком не думать, чтобы ненароком гаданию не помешать…

В избе стоял полумрак. Оконце, затянутое бычьим пузырем, делало призрачным свет народившегося дня, и потому окружающее казалось князю таинственным и даже зловещим.

Прозора зажгла три церковные свечки и поставила между ними кувшин с водой. За кувшином примостила зеркало. Наказала:

— Думай о той, кого увидеть хочешь.

Всеволод сидел, вглядываясь в блики свечей на поверхности воды. Вначале видел лишь странные темные тени, мелькавшие в темном зеркале. Князь напрягал глаза и вопрошал неслышно:

— Где ты, Настюшка, где ты?

Хотел видеть — и увидел.

Анастасия, его жена, стояла посреди… юрты, догадался он, и улыбалась кому-то. Через открытый полог скользили солнечные лучи, будто нарочно для Всеволода высвечивая стены юрты, пока один луч не упал на маленькую резную колыбельку. Анастасия была одета в сарафан, прежде им не виденный, расшитый жемчугом и золотыми нитями. Она чуть повернулась, и под сарафаном обозначился большой живот.

Теперь Всеволод увидел и того, кому она улыбалась. Этот мужчина подошел к ней и по-хозяйски положил руку на её живот.

Татарин или монгол — князь разглядел его вполне отчетливо — несомненно был красивым мужчиной. Одет скромно, но опрятно. Его худощавая фигура, по-кошачьи гибкая, позволяла представить мужчину сидящим на коне, а лежащая на животе Насти его рука с узкими длинными пальцами не выглядела рукой «черного» человека.

Большие, удлиненного разреза глаза, окаймленные густыми ресницами, смотрели на женщину с нескрываемой любовью. Такая же ответная любовь светилась во взгляде Анастасии.

Всеволод не верил увиденному. Он вглядывался в любимый образ жены, тщетно стараясь обнаружить в её улыбке нарочитость, а во взгляде принужденность. Ничуть не бывало! Смотрела она на мужчину именно с любовью!

Князь глухо застонал. И с силой оттолкнул от себя ни в чем не повинный кувшин. Тот покатился по столу и со звоном упал на пол. Зеркало упало тут же, на столе, но, к счастью, не разбилось. Опрокинутые свечи погасли.

— Прости! — коротко бросил знахарке Всеволод, швырнул на стол кошель с деньгами и вышел, не сказав ни слова.

— Не напасешься кувшинов на этих влюбленных! — вздохнула Прозора и стала собирать осколки.

Опять стукнула дверь, и вошедший знакомым голосом произнес:

— Собирайся, Софья, пора ехать!

— Зачем? — спросила она, не поднимая на него глаз.

— Затем, что ты — моя жена. И я слишком долго ждал, когда ты надумаешь вернуться.

— Лучше бы ты, Даниил, оставил все как есть, — просительно сказала она. — Прошлого не вернешь!

— Я хочу получить то, что принадлежит мне по христианскому закону, твердо сказал он. — Или ты не знаешь, что делают со строптивыми женами? Может, предлагаешь мне жить невенчаным с другой женщиной или пойти с нею в церковь, объявив живую мертвой? Хватит, пожили по-твоему, теперь — мой черед.

Прозора посмотрела в глаза мужу.

— Ты ведь не меня любишь, а ту, которая умерла много лет назад. Поверь, она сгорела в избе со своими детьми!

В голосе её послышался крик.

— Ничего, — Лоза погладил её по плечу, и Прозора, которая много лет утешала других людей, лечила, как могла, их души, вдруг почувствовала, что и сама жаждет утешения.

Кто знает, может, в её жизни все ещё образуется?